Непростительная химия.

Даже спустя годы.

Я отвернулась первой.

— Прекрасно, — сказала я. — Молчим. Но только не включай джаз. Он меня сейчас раздражает своей моральной устойчивостью.

Андрей без слов ткнул кнопку, и в салоне окончательно воцарилась тишина.

Мы ехали через заснеженный город, а он выглядел так, будто кто-то взял привычную ноябрьскую хандру, встряхнул ее с мандаринами, гирляндами и добавил щедрую щепотку коммунального ужаса. Витрины старались быть праздничными, люди — не поскользнуться, машины — не въехать друг в друга. Уличная жизнь продолжалась с тем равнодушием, которое всегда особенно обидно, когда твой внутренний мир горит, тонет и одновременно проходит переаттестацию на выживание.

Я первой нарушила молчание.

— Мама давно тебе звонила?

— Вчера ночью.

— И ты был в городе?

— Да.

— По работе?

— Да.

— Конечно. — Я кивнула, как будто это что-то объясняло. — Ты ведь всегда вовремя там, где нужно. Кроме тех случаев, когда нужен был мне.

Он не ответил.

А я тут же мысленно врезала себе по затылку.

Низко, Ника.

Хотя и правда.

Хотя и заслужил.

Хотя…

Черт. Как же утомительно быть человеком с нюансами. Намного проще было бы делить мир на однозначных злодеев и невинных пострадавших. Но Андрей никогда не помещался в простые категории. В этом и была часть моей старой беды. Он не был чудовищем. Он был человеком, которого я любила, и который однажды сделал что-то настолько непоправимое, что вся прежняя сложность рухнула в одну точку боли.

— Почему ты не сказал маме, что не обязан? — спросила я уже спокойнее.

— Потому что обязан.

Я резко повернулась к нему.

— Нет, не обязан.

— Для тебя — нет. Для себя — да.

Ну все.

Слова сегодня явно решили добивать меня точечно, профессионально и с любовью к деталям.

— Не говори так, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим делать.

Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня так, что мне захотелось немедленно выйти в сугроб и там полежать, пока чувства не отморозятся естественным путем.

— А я знаю? — тихо спросил он.

И вот тут я замолчала.

Потому что… ну а что тут скажешь?

Что я ждала от него чего угодно, только не этой растерянной честности? Что все мои внутренние сценарии были рассчитаны либо на холодную отстраненность, либо на уверенную, удобную ложь, либо на красивое мужское раскаяние в упаковке из контроля? Но никак не на это — не на человека, который сам не знает, куда девать правду, если ее слишком долго прятали.

Мы подъехали к моему дому.

Старый кирпичный дом в тихом переулке стоял под снегом, как усталая, но гордая пожилая актриса: с облупленной лепниной, тяжелой дверью, скрипучим подъездом и претензией на характер. Я любила его за это. За отсутствие лоска, за узкие лестницы, за окна во двор и ощущение, что здесь можно быть несовершенной и никому от этого не станет неуютно.