Я остановилась у автомата с водой, наполнила стакан, постояла лишнюю минуту и все-таки вернулась.

Дверь в палату была прикрыта не до конца. Голоса доносились отчетливо.

— …ей было очень плохо, — это папа.

Я застыла.

— Я знаю, — Андрей.

— Нет. Не знаешь. Видел — может быть. Но не знаешь.

Я медленно выдохнула.

Это вообще законно? Стоять под дверью собственной семейной драмы и подслушивать разговор о себе, как неуверенная героиня дешевого романа? Нет. Но я же не просто героиня дешевого романа. Я еще и владелица книжного, а значит, имею профессиональную склонность к наблюдению за человеческими катастрофами из-за шкафа.

— Она всегда была сильная, — говорил папа. — Слишком. Это не плюс, если хочешь знать. Такие не просят помощи, пока уже не поздно.

— Я знаю, — повторил Андрей.

— Опять «знаю».

Пауза.

— Если бы знал по-настоящему, не ушел бы так.

У меня сжало горло.

Даже сквозь дверь я почувствовала, как изменился воздух в палате. Папа был не из тех, кто повышает голос, когда зол. Он говорил тише. И от этого становилось только хуже.

— Я не прошу у вас прощения, — сказал Андрей.

— Правильно. Не у меня надо просить.

Я закрыла глаза.

Ну все.

Сейчас начнется.

И я не понимала, чего хочу сильнее: чтобы этот разговор немедленно прекратился или чтобы продолжался до конца, до последней правды, до последнего удара.

— Я пытался…

— Не надо, Андрей, — перебил папа. — Не при мне. Я старый человек, но не настолько наивный, чтобы верить в красивые недосказанности. Или говори прямо, или молчи. Все остальное — это трусость в хорошей упаковке.

Меня будто кто-то приложил лбом о косяк.

Потому что папа сейчас сказал именно то, что я сама носила в себе три года. Практически по формулировке. Видимо, генетика — вещь страшная. Мы даже разочарование формулируем одинаково.

Я уже хотела войти, оборвать это, не дать им вскрывать старую рану без меня, как услышала Андрея:

— Я ушел, потому что выбора не было.

Тишина.

Такая, что я услышала, как в коридоре щелкнул выключатель.

Папа заговорил первым.

— Выбор есть всегда.

— Не такой.

— Не юли.

— Я и не юлю.

Его голос был низкий, усталый, какой-то предельно сдержанный. Не привычно-холодный. Хуже. Словно на каждом слове приходилось держать изнутри что-то тяжелое.

— Я не мог втянуть ее в то, что происходило.

— Что происходило?

Пауза.

Очень долгая.

Я поймала себя на том, что не дышу.

— Если бы она знала, — сказал Андрей, — она бы осталась рядом. А я не имел права позволить ей это.

И все.

После этой фразы у меня внутри поднялась такая злость, что стало жарко.

Вот же он.

Вот он, этот любимый мужской жанр — героическое самоуправство. Я решу за тебя. Я выберу за тебя. Я сам определю, что для тебя лучше, а ты потом, пожалуйста, восхитись моей жертвенностью, если хватит нервных окончаний.