— Уйди.

— Уже ушла. Но душой я здесь.

После ее ухода квартира снова наполнилась ожиданием.

Я попыталась читать.

Не смогла.

Попыталась навести порядок на полке в гостиной.

Уронила три книги и собственное спокойствие.

Попыталась сварить суп.

Забыла, посолила ли.

Попробовала.

Пересолила, как личную драму.

В итоге сдалась, села на подоконник с пледом и стала смотреть, как во дворе дети лепят снеговика, который с первого взгляда выглядел как человек, очень разочарованный зимним спортом.

Телефон молчал.

Потом ожил.

Выезжаю.

Я ответила коротко:

Жду.

И только после отправки поняла, насколько опасное это слово. Жду. Не «хорошо», не «поняла», не «заходи». Жду.

Господи.

Прекрасно.

Следом можно было сразу отправлять свое достоинство в архив, на восстановление.

Он приехал через сорок минут.

На этот раз я открыла дверь не сразу. Сначала выдохнула. Поправила волосы. Потом разозлилась на себя за этот жест и открыла без дальнейшей театральщины.

Андрей выглядел лучше, чем утром, и хуже, чем вчера. Такое тоже, оказывается, возможно. Человек, у которого внешне все собрано, но глаза уже знают слишком много.

— Привет, — сказал он.

— Ты уже использовал это слово вчера. Можешь перейти к расширенному словарю.

Он снял пальто.

— Мать в палате. Давление стабилизировали. Сказали, угрозы нет.

— Хорошо.

— Она просила остаться.

— И?

— Я не остался.

Я кивнула.

Вот и все.

Никаких аплодисментов.

Никаких «молодец».

Потому что взрослые решения не всегда выглядят героически. Иногда они просто похожи на еще одну боль, которая сегодня пришлась по расписанию.

— Проходи, — сказала я.

Он зашел на кухню. Я налила чай. Даже не спросив. Это уже был какой-то симптом. Еще немного — и я начну автоматически различать его шаги по лестнице и температуру его настроения по тому, как он ставит чашку на стол.

— Ты была в больнице? — спросил он.

— Да. Папа уже шантажирует медсестер интеллектом и опытом. Значит, идет на поправку.

— Это хороший знак.

— Более чем. Мама сказала, что он сегодня пытался шутить про диету так убедительно, будто ему не сердце лечат, а репутацию.

Уголок его рта дрогнул.

— Похоже на него.

Я поставила сахарницу на стол.

И тут до меня дошло.

— Ты был с ней один на один?

— С матерью?

— Да.

— Да.

— И что она сказала?

Он посмотрел на меня.

Не сразу ответил.

И у меня внутри напряглось всё.

— Что любит меня, — сказал Андрей. — И что именно поэтому не могла позволить мне привязать себя к женщине, которая потянет меня вниз.

Я медленно опустилась на стул.

— Это она так про меня?

— Да.

Я прижала пальцы к вискам.

Нет, ну каков масштаб.

Какова степень уверенности в собственной правоте.