на Росток, – сказала Эрнеста. Я смотрел на это похабное и безумное зрелище – свою дочь, сжимающую в ладони древний деревянный фаллоимитатор. И молчал. – Сожми ладонь… – неожиданно неуверенно сказала Эрнеста. – Может, еще подергать? – мрачно отозвалась Надя, но руку на деревянном дилдо сжала. Ничего не происходило. – Вот в старые времена без полумер обходились… – заскрипела было ведьма Мэри, но поймала мой взгляд и замолчала. Зато Надя отдернула от Ростка руку и обтерла о платье. – Ты ведь его держала? – зачем-то спросила Эрнеста, будто не видела весь процесс своими глазами. – Но тогда… Она повернулась ко мне. – Понял, – сказал я. – Вы не можете ничего сделать. Эрнеста покачала головой: – Мне жаль, сеньор. Очень жаль. Мы хотели помочь. Мы… мы любим жизнь. Я посмотрел на зал. На две сотни старух, закутанных в магический грим, спрятанных в обворожительные обличья, притворяющихся красавицами, которыми они некогда были или никогда не были. Добрые и злые – они действительно любили жизнь. Во всех ее проявлениях. Они совершали чудовищные злодеяния из этой самой любви к жизни. Они творили разврат и непотребства, препарировали младенцев и совокуплялись с животными, травили скот и высасывали материнское молоко, запрыгивали ночами на одиноких путников и заставляли тех скакать по лугам и бегать по дорогам. Они были безумны чуть менее, чем мартовские зайцы. Они были сутью матери-природы, самой Земли – природа тоже безжалостна и беспощадна, похотлива и глумлива, кровожадна и коварна. Они были ведьмы. Наивные и жестокие, как дети, загнанные в ловушки старушечьих тел. Не бывает мужского аналога ведьм, ведьмак из сказок – это совсем, совсем другое. Чтобы быть ведьмой, надо уметь давать жизнь. Иначе не обретешь потребную легкость в ее отнятии. – А уж мне-то как жаль, – сказал я. – Вы не переживайте, дамы. Мы что-нибудь придумаем. Надя вернулась ко мне, я обнял дочь. – Извини, папа, – прошептала она. – Я глупо выглядела, да? – Не глупо, но смешно, – ответил я. – Это ты так заменил слово «мерзко», – сказала Надя. – Я поняла. Эрнеста позвенела ложечкой о бокал – в тишине звук был тревожен, будто ночной телефонный звонок. – Можем ли мы еще что-то для вас сделать, сеньор Городецкий? – спросила она. – Мы можем частично снять защиту, чтобы вы смогли открыть портал отсюда… – Уже гоните? – спросил я. Протянул руку, представил тень от руки на столе… она же должна быть, верно? Тень от хрустальных люстр, и не важно, что я ее не вижу. Она есть. Тень моих пальцев, уходящих в сумрак… – Нет,