Проскользив взглядом мимо их фигур по помещению, я попытался удивиться, потому что надо было, наверное, потому что бесстрастно рассматривать то, что я увидел, было уже даже как-то бестактно.

Странная мебель странных цветов, у нас так не то, что не делают, у нас даже и не подозревают, что так можно делать, очень лёгкая, можно сказать легкомысленная, но удобная даже на вид, какое-то немыслимое оборудование, переливающееся множеством разноцветных огоньков, какие-то странные цветные экраны без проекторов, или с внутренними, но до того яркие, что и при дневном свете не гасли, а по ним плыли какие-то графики, буквы, цифры и что-то подобное, с моего места было не разглядеть. И ещё, во всём этом было мало металла с деревом, да что там мало, их вообще не было, ну или я не увидел, а сделано всё было из какого-то странного материала, то ли слоновая кость, то ли ещё что-то.

— Я в плену? — вспомнив обстоятельства своего падения, да соотнеся всю эту обстановку со всем тем, с чем мне доводилось сталкиваться в жизни, спросил я. — Концлагерь? Медицинские опыты?

У наших такого точно не было и быть не могло, а вот немцы… от этих можно было ожидать всего, чего угодно. О том, что творилось за линией фронта, в самой Германии, доподлинно было неизвестно, но иногда люди, прикоснувшиеся к оккупации, рассказывали совершенно жуткие и невероятные по какой-то насекомьей, нечеловеческой жестокости истории, вроде изготовления мыла из людей, сдирания кожи с татуировками на абажуры, так что почему бы и нет, лучше уж сразу уяснить для себя всё.

Под этот, вновь не взволновавший меня вопрос, хотя он и должен был, я стал рассматривать лица, пытаясь разглядеть в них чужие для меня черты, я стал примерять на них фашистские железные каски, похоже будет или нет на то, что я видел в газетах, но получалось довольно противоречиво. Один так точно вылитый Фриц или Ганс, хрен их всех разберёт, зато у большинства вполне себе нормальные лица, один так вообще прямо отец родной, до того участливо и с пониманием смотрели на меня его глаза, да не просто глаза, а с вполне себе рязанской физиономии, вон, даже и нос картошкой присутствовал. Единственно, отчего-то были они все выше меня, прямо как на подбор, даже лёжа было видно, а я от этого отвык с детства. Метр восемьдесят всё же, как и Олег, сантиметров на десять выше среднего, не просто так. Но ощущение детскости, вызванное этой странной разницей, тоже не разозлило и не успокоило меня, хотя я и должен был ну хоть что-то почувствовать, в самом-то деле.

— Ну что вы, какой плен, — тот самый, что выглядел как отец родной, и который начал меня этим почему-то очень легко, практически на грани восприятия, успокаивать, уселся на моём ложе, язык бы не повернулся назвать это кроватью или койкой. — Вы в безопасности, всё хорошо. Вам надо успокоиться, вам надо понять, что всё это уже в прошлом, понимаете?