вперед его ладошку. Я пришла в ярость из-за того, что она вот так его использовала, из-за того, что на самом деле она выпрашивала милостыню для себя, но все равно вложила в его ладошку три монеты, и его пальчики схватили их, как зубья ловушки. Я вспоминаю об этом и сижу, слушая Голда, пока не наступает моя очередь говорить. И тогда я холодно замечаю, что искусство – это в принципе личная борьба и что женщины как класс в принципе угнетаемы. Я работаю для того, чтобы освободить себя от мужского влияния и сказать что-то, что было бы исключительно моим. Мой успех в художественном мире, если воспользоваться словом, которым стали уж слишком бездумно разбрасываться, – это победа каждой женщины. Произнося эти слова, я мысленно вижу ту женщину. А она бы со мной согласилась? И тут же осознаю, что мне ни при каких обстоятельствах нельзя согласиться на компромисс с этим мужчиной. Я не вправе идти на уступки. А он все нападает – и уже загнал меня в угол, почти не оставил пространства. С усмешкой заявляет, что приведенный мною аргумент – удобный способ избегать темы экономического неравенства. При этом у него такое выражение лица, что у меня перехватывает дыхание: уверенности и презрения столько, как будто он не человек, а карикатура. Я сама изумлена тем, что мне удается сохранять ровный тон голоса, когда я отвечаю ему, что если наш разговор сведется к одному лишь экономическому угнетению, это опровергнет саму проблему человека, которая лежит в корне дискуссии. И что проблема человека – это и проблема каждой женщины тоже. Вот в чем истинная суть, точь-в-точь как в картине истинная суть – ее форма и цвет, и это гораздо глубже и существеннее, чем образ, который передает картина. Пишет Мэйбл и приглашает меня опять приехать в Таос. Я хочу поехать, но не могу решиться. Здесь со Стиглицем все так приятно и хорошо. Работая, я оставляю письмо с приглашением развернутым на столе рядом с собой и, когда вечером он возвращается домой, говорю ему, что поеду. Он говорит, что понимает это так же ясно, как и я сама: поездка – это то, что мне нужно. – Возможно, мне надо ездить туда каждый год, – говорю я, – чтобы подзаряжаться. Итак, решение принято: я поеду в июне. Сначала я еду на озеро, одна, – сажать овощи и открывать дом. Я выметаю из него зиму – паутину, скопившуюся затхлость и неподвижность. Однажды, проходя мимо домиков-кладовок над родниками, я вижу прямо рядом с тропинкой поляну аризем. Я делаю шесть картин с изображениями этих цветов, исчерченных темными полосами точно венами.