Как ни странно, их никто не преследовал, что очень хорошо чувствовал контролировавший окрестности Ваня, а вот Марья осознавала, что аборигены, на первый взгляд казавшиеся не-врагами, оказались хуже врагов. Принимать этот факт она не хотела, но увиденное говорило само за себя. Не пожелавшие, как поняла девочка, спасти своих малышей взрослые встали для неё на один уровень с предавшими её родными, но это значило: надо сделать всё возможное, чтобы спасти, ведь больше некому.

Тот факт, что их никто не остановил, для Марьи просто подтвердил её выводы. Но сейчас нужно было поспать, поэтому напарники не очень быстро шли к своей берлоге, проверяя, не следит ли кто за ними. В радиусе пятидесяти метров разумных точно не было — за этим следил сильно недобрый Ваня. Девочка проверила индекс напарника и только вздохнула — больше двадцатки, что значило — стрелять будет не раздумывая.

Дойдя до своей берлоги, мальчик и девочка спустились в неё, хорошо закупорив вход. Ваня только вздохнул, всё было понятно и так. Думать о том, как спасти младших, можно было завтра, потому что день выдался слишком динамичный. Если он воспринял случившееся как факт, то для Марьи… Девочки всегда тяжелее воспринимали предательство.

— Давай спать, — предложил Ваня. — Завтра подумаем.

— Но мы же их не бросим? — с надеждой спросила и так знавшая ответ девочка.

— Не бросим, — погладил её по голове напарник. — Младшие же…

Пожалуй, это и объясняло многое. Убийство младших всегда провоцировало бунт… Задумавшийся Ваня понял: киан не могли не знать, значит, хотели убить всех, но просто не ожидали, что кто-то возьмёт управление станцией в свои руки, жертвуя собой. И вот теперь пришла снова пора жертвовать собой, чтобы спасти младших. Всё было понятно, ситуация никаких споров не предполагала.

Наверное, самонадеянно было думать, что позволившие захватить своих детей аборигены решатся идти их спасать. Может быть, местные вообще откупились детской кровью. В понимании двоих агров подобное вполне могло иметь место, поэтому не удивляло. Вызывало внутреннюю боль, горечь, но ничуть не удивляло, ведь и их самих предали взрослые.

Ваня и Марья засыпали, чтобы спустя некоторое время снова погрузиться в пучину своих кошмаров, а где-то совсем недалеко от них комиссар партизанского отряда не мог понять, за что ему чуть не выцарапали глаза. Виктор переводил бумаги, что принесли эти двое, громко читая каждую, несмотря на ночное время. Он рассказывал людям о том, в каком случае здесь оказались бы подобные этой паре коминтерновские дети и что конкретно они теперь думают о партизанах. А люди стояли и слушали энкаведешника, явно понимавшего, что именно говорит. Этих двоих Виктор, как ни старался, вспомнить не мог, но вот подобных им видел, поэтому рассказывал партизанам о том, что завтра двое юнцов, скорее всего, пойдут освобождать детей, считая, что партизаны от этого отказались. Партизанский отряд «Дорогой Ильича» бурлил, но Иван да Марья этого просто не знали. Они спали и видели свои жуткие сны, чтобы утром снова, как многие до них и после, делать то, что считали правильным.