И да, судя по всему, нейрошунт у меня будет данные регистратора тереть при своей чрезмерной активности. Что тоже, кстати говоря, не слишком приятно в перспективе: регистратор для того и делается, чтобы действия экстерминатора оценивать. И если один раз — хрен кто что заподозрит, разве что как повод использует, то регулярные лакуны в данных ни черта мне не нравятся.

Подумал я, а не сдаться ли мне всё-таки с этим разлоченным нейрошунтом. Не медикам, а, положим, той же Крюгер. Потому что секретность, всё понятно, но эта разлочка не только мне на пользу идёт, но и Департаменту и городу — я как бы для них служу. Правда, место моего пребывания и воспоминания о роже врачихи моё желание обо всём доложить притушили. В перспективе — возможно, но пока не стоит. А то заточили, уроды, да и освобождать не спешат!

Ну, потому что все обвинения — херня неудобоваримая, это понятно. И жить этим обвинениям до запроса в Департамент Торговли и Внешних Сношений — они, теоретически, должны за Электродрелью присматривать. И все наши встречи-разговоры у них хранятся. Вся ситуация была рассчитана на безответного исполнителя, которому скажут «прыгай в печку» — он и прыгнет. Или просто про не знающего про ментоскоп. А карцер — попытка напугать, тоже понятно.

Потому что то, что наши идигенские службы и департаменты не идеальны — я прекрасно знаю. И от Степаныча, и сам не без глаз и головы. Но, при всём при этом, на собственном опыте знаю, что они работают, хотя не всегда сразу так, как надо. Но в итоге, довольно быстро работают нормально, это факт. И никаким сетевым ресурсам с «сатрапами и неумехами» меня не разубедить, потому что ноют по мелочи, да и мелочи эти службы выправляют оперативно. А в общем — Идиген ЖИВЁТ, как и его жители. И неплохо живёт, несмотря на всякое там.

Буквально через пять минут после моих мыслей дверь распахнулась, и на пороге стояла полковник Крюгер. С физиономией ОЧЕНЬ хмурой, правда, слегка разгладившейся при взгляде на меня. А я даже повращался-покрасовался: ну, стесняться мне нечего, а гордиться — есть чем, тренировками не пренебрегаю.

— Хорош, хорош, — фыркнула Крюгер, наконец, всё ещё мрачная, но с улыбкой. — Собирайся, Керг, одевайся.

— Привествую, полковник, — щёлкнул я голыми пятками, с соответствующими сотрясениями соответствующих органов, на что Крюгер уже в голос заржала, да и я ухмыльнулся — не специально, но смешно вышло. — Но меня заточили с медицинского осмотра, одеваться и собираться…

— Да, я уже поняла, узник совести, — хрюкала полковник, нахмурилась куда-то в сторону, где послышался заполошенный топот, видимо, за моим барахлом. — Эх, где мои шестнадцать лет, — протянула она, оглядывая красивого меня.