Он не очень готов к данному действию, сначала запинается со приспущенными штанами. Потом делает шаг, другой наверх, подтягивая штаны, дальше прыгает еще выше и вот уже поднялся на пару метров от лужайки. Еще один хороший прыжок, и он сможет перескочить через пригорок. Хотя, что ему такое даст, не очень понятно, только он все равно себя сейчас не контролирует.

Лучницы так же забегут на возвышение и спокойно его расстреляют, как в тире, пока он добежит до кустов. Да еще у Терека лошадь под рукой, догонит с ходу и рубанет его же личным мечом благородную норрскую спину.

Но Фиала самая первая вскидывает лук на разрыв и стреляет, как было уговорено. В затылке у норра появляется новое украшение, оперение ее меткой стрелы. С восьми — десяти метров моя девушка вообще никогда не промахивается.

Его бывшие стражники и слуги замирают, заметно потрясенные так резко изменившейся картинкой.

Только что норр смирно стоял, поливая травку могучей струей и вот он сделал самоубийственный рывок, даже не прекратив свой туалет. Вот стрела вышибает ему мозги, а он по инерции валится на ту сторону пригорка.

— Стоять всем! — свирепо командую я новичкам.

Сам тут же перескакиваю через пригорок и успеваю, замерев над уже дергающимся в последних конвульсиях телом, собрать с него всю посмертную энергию, перебив еще для верности шею молодого норра копьем.

«Интересно, кому именно и в какой пропорции отойдут единицы умений сейчас? Мне или Фиале? Сказал ведь Ксите вообще не стрелять, чтобы посмертная энергия с тела норра и те очки умений, что придут нам за смерть, не пропали в пространстве», — размышляю я над его обмякшим теперь навсегда телом.

Потом достаю стрелу из затылка и быстро освобождаю норра от одежды, сначала снимаю куртку и вышитую рубаху, потом стаскиваю высокие сапоги из тонкой кожи, вытряхиваю тело из широких до колена штанов по имперской дворянской моде. Впрочем, здесь она почти точно такая же, немного только отличается более короткими панталонами и более высокими сапогами. Явно побольше всякой учтивой куртуазности в королевствах имеется.

Вскоре уже покойный норр Альфирил остается лежать только в нижнем белье и босый, я же возвращаюсь к повозке и бросаю его одежду на нее. Утром во время допроса спросил напоследок молодого норра, сколько человеческих жизней на его совести. Он ответил таким же бесцветным голосом, что двенадцать мужчин и женщин прибито лично им до смерти.

«Те двенадцать загубленных душ неплохо так принесут мне и моим людям», — вот о чем я должен думать сейчас и всегда потом.