Я огляделся.

Повсюду кровища. Козлоногие были очень живучими — до последнего бились с вспоротыми животами и отрубленными конечностями. Носились, пока не истекли кровью и не упали замертво. Настоящие лесные орки. Но, наверное, тупее. И не потому, что учиться не хотели.

Меня привлекло что-то шевелящееся на земле. Ого! Удивлению не было предела, когда я увидел отрубленное козье копыто. Оно содрогалось, будто планировало убежать.

Катарсия подошла ближе, непрофессионально виляя обтянутой попкой и пояснила:

— Мышечная память. Сатиры — очень живучий вид. Нужно изучить. Может помочь. Кстати, почему кентавры не помогали? Не вижу в них смысла. Надо выгнать.

Я закатил гоблинские глаза:

— Равновесииии…

Катарсия поморщилась. Ее аристократично-научным чертам не нравились звуки страдающих сатиров. Они мычали, блеяли и орали одновременно. В основном звук исходил из ямы, но и на поле боя были подранки.

— Добейтии быстриии! — приказал я.

Орки послушались, отправились отбивать мясо на котлеты.

Через десять минут подскочил Бом.

— А с этим чо? — спросил он, таща козлоногого за копыто.

— Ф-у-у-у! — вырвалось у меня.

Сатир был полупрозрачным, вздутым и еще дышал. Кислота не смогла до конца выесть его шкуру, но теперь он был похож на пакетик с органами. Вся шерсть опала. Капилляры, мышцы, кишки, кости — все было видно.

— Он живииии⁈ — ужаснулся я. — Бейтии его, живодёрии ебаниии!

Бом пожал плечами и ебнул страдающего козла топором по башке. Во все стороны полетели мозги, рога, зубы и глазные яблоки. Подбежал орочий ребенок, подхватил глаз и убежал к другой детворе. Под мой раскрывшийся в возмущении рот, они стали играть в «мячик». Это, блять, что за менталитет такой? Они точно не на поле боя родились?

— Нельзя так с едой! — возмутился Букль, подоспевший к мясцу с кухонным ножом в руках.

— Стопии! Кислотниии не жратиии! Ядовитиии!

— Не собирались, — буркнул шеф-повар и с запозданием чередуя слова, добавил: — Но очень плохо… так с едой. Вон сколько… пропало. Накажи толстяка, хозяин.

До полудня мы разгребали лагерь. Готовых к употреблению сатиров оказалось не так много: семнадцать. Еще шестеро испорчены Драником, что сейчас кучей говна лежал в стороне, а Катарсия пела ему успокаивающую колыбельную.

— Во имя небесного светила, вы будете это есть? — ужаснулась вылезшая из общинного дома Трэша куче искалеченных тел с оторванными конечностями.

Никто ей не ответил на очевидный вопрос. Да, может они и полуразумные, но еще полутупые и съедобные. Сами напали на нас, сами огребли. Все по чесноку. Кстати…

— Чеснокии побольшии, — предложил я Буклю.