Двести пятьдесят — это много. Но достаточно ли?
— Достаточно, — сказал Кайрос, как будто прочитал мои мысли. Он стоял, опершись на молот, и смотрел на север — туда, где за горизонтом, за Расколотыми Горами, стояла башня из чёрного камня. — Ты никогда не станешь сильнее Ноарха в лобовом столкновении. Он поглотил слишком многих. Но тебе и не нужно быть сильнее. Тебе нужно быть рядом. Достаточно близко, чтобы протянуть руку.
— К фонарю, — сказал я.
— К фонарю, — подтвердил Кайрос.
Элара подбежала.
— Пятьсот, — сказала она с гордостью. — Ровно.
— Спасибо, — я улыбнулся. Потом посмотрел на неё — на босоногую девочку, которая два дня просидела на краю ада, считая души, пока вокруг гремели бои.
— Ты не боялась? — спросил я.
— Боялась, — честно ответила она. — Но вы все были рядом. А когда рядом есть люди, которые сильнее страха, — бояться не так страшно.
Рикон, стоявший позади, тихо хмыкнул и отвернулся. Я видел, как он украдкой вытер глаз тыльной стороной ладони. Варвар, который мог рубить троллей одной рукой и прослезился от слов двенадцатилетней девочки.
— Идём, — сказал я. — Башня не будет ждать вечно.
Мы двинулись на север. Одиннадцать фигур — и пятьсот душ в моём инвентаре, ждущих команды. Армия аномалий, идущая на войну с богом.
Интерлюдия Тот, кто пишет
Фонарь горел.
Он всегда горел. С того дня, когда Ноарх впервые зажёг его — три тысячи лет назад, в Безвременье, в тишине пустого зала.
Фонарь горел, и в его бирюзовом свете Ноарх видел души. Десятки. Сотни. Каждая — как мотылёк в стеклянной банке, бьющийся о стенки, ищущий выход, которого не было. Каждая — бывший воин, бывший маг, бывший герой. Теперь — ингредиент. Кирпич в стене, которую Ноарх строил тысячелетиями.
Он сидел за столом в центральном зале башни — за тем самым столом, который был здесь задолго до него, вырезанным из цельной глыбы чёрного обсидиана. На столе лежал пергамент. Не один — сотни. Карты, схемы, списки, формулы. Три тысячи лет работы, разложенные по категориям, пронумерованные, перекрёстно связанные. Ноарх был педантом. Всегда был.
«Педант» — так называла его Алура. Не с презрением — с нежностью. Тогда, когда между ними ещё было «тогда». Когда он засиживался над вычислениями до рассвета, а она приносила ему чай — настоящий, из мира смертных, который он любил, потому что чай был конечен, а конечные вещи имели вкус, — и ставила кружку рядом с пергаментом, и он брал её, не глядя, и пил, не отрываясь от работы, а она стояла за его спиной и смотрела, и её пальцы — длинные, тонкие, пальцы ткачихи судеб — ложились ему на плечо.