Инна фыркнула.

Потом достала из шкафчика корвалол и накапала в ложку. Подошла и сунула ее Соне в рот.

— Ну-ка! Залпом!

— Уф! Ой!

— Вот, и водичкой запить! Рассосалось?

— Тьфу, гадость!

— Зато мозги на место встали. Реветь будешь?

— Н-нет…

— Уже хорошо. Сонька, ты видишь, какое дерьмо себе твой Сеня нашел? Отборное! Высокохудожественное! Если будешь мямлить и цепенеть, тебя просто сожрут! Понимаешь? И тебя сожрут, и Марту… и енота твоего на воротник пустят!

— Инна…

— Ну чего ты ноешь⁈ Инна — Инна! Старый телефон у тебя есть?

— Да.

— Вот, включи и носи в кармане. И чуть что — камеру на запись!

— Думаешь?

— Такие не успокаиваются. И это еще твой муженек не прорезался. Скажи спасибо, свекровь себе хвост сломала!

— Спасибо!

— Сонька, запомни! В этом мире беззаботных нет, мы все в пищевой цепочке! Зевнул — сжевали! И вообще, чего ты мямлила? Чего ты ей на голову ведро не надела?

— Я…

— Ты! Я ж тебя давно знаю. И девчонки тебя Ехидной звали не просто так, а по делу. И характер у тебя есть… ну чего ты?

— Вот ехидной я себя и чувствую сейчас. Выкидышем эволюции.

— Чушь! Запомни, или ты постоишь за своего ребенка, или тебя сожрут! А Марта, между прочим, имеет право и на достойные алименты, и на долю в наследстве!

— Если там что-то будет.

— А вдруг? Не знаешь, как жизнь повернется! Ехидна, кончай хандрить, и возвращайся в боевой режим!

— Я постараюсь.

Звякнул колокольчик над дверью. На этот раз клиент был знакомый, по записи, и Инна, улыбаясь, поспешила к мужчине средних лет с машинкой для стрижки наперевес.

А Соня на долю секунды позволила отчаянию прорваться наружу.

Ехидна!

Да где она, та девчонка, которая никому не давала спуску? Которая в детстве дралась с мальчишками, и ничего не боялась?

Когда она ушла и оставила Соню одну? Когда Соня так отчаянно старалась понравиться Сене и его матери, что вытравливала из себя даже отголоски свободомыслия? Даже самые крохотные его ростки?

Когда Соня лежала в роддоме, в ту страшную ночь, ждала врача, и единственной ее мыслью было: только бы не умер ребенок! Только бы моя девочка осталась жива?

Когда ее везли на операцию, а она предлагала подписать все документы, если что — пусть спасают ребенка?

Или когда она почти полтора года жила, словно в мутном пузыре без времени и сил? Без надежды и радости? И только Марта вытягивала ее из этого жуткого состояния.

Дочка улыбалась, ползала, забавно коверкала слова, тянулась к маме на ручки — и трескалось, осыпалось чудовищное безразличие.

Или когда Соня поняла, что Сеня ей изменяет? Нагло, ничуть не стесняясь, да еще и заявляя, что она — бракованная и страшная. Вот, другие после родов все стройные и тоненькие, словно березки, а она разжирела и в постель с ней даже ложиться неохота.