— ЕГО СМЕРТЬ! — рявкнул я, глядя на фею. — БУДЕТ НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ! Я ПРЕДУПРЕЖДАЛ! ПРЕДУПРЕЖДАЛ ВАС ОБОИХ! ТЕПЕРЬ ПОЖИНАЙ ТО, ЧТО ПОСЕЯЛА!
Однако на этом я не остановился и перевел взгляд чуть выше, где расположился ярус владык Севера. Отыскать отца Вестара Криаста мне не составило труда и демонстративно поморщившись, я сухо заключил.
— ТЕБЕ СЛЕДОВАЛО ЛУЧШЕ ВОСПИТЫВАТЬ СВОЕГО СЫНА! А что насчёт тебя, правительница Хельхейма! — мой взор сместился на главу клана Хельхейм — Шарису. — Тебе следовало подсказать своему другу, что не нужно идти напролом! ЖИЗНЬ ВАС НИЧЕМУ НЕ УЧИТ! Я УБИЛ ТВОЕГО ГЛУПОГО СЫНКА, А ТЕПЕРЬ УБЬЮ И ЕГО СЫНА ТОЖЕ…
Ни Криаст, ни Шариса, не выразили никаких эмоций. Лишь недовольно поморщились. На миг показалось, что владыка Нифльхейма что-то сказал мне, но стало попросту плевать. Пару мгновений я играл с Ульрикой и Криастом в гляделки, а затем на глазах у них и на глазах у сотен тысяч людей в демонстративной и неторопливой манере, медленно вонзил серповидный клинок в горло Вестара.
Я не смотрел на северянина. Я не слышал его предсмертных хрипов. Я смотрел на то, как беснуется Ульрика. Как напрягся Криаст вместе со всеми владыками Севера. Серповидный клинок продолжал медленно погружаться во вражескую плоть. Жизнь стремительными темпами утекала из ледяного духа, а затем отведя глаза от родни Вестара, я в последний раз посмотрел на умирающего парня.
— Прощай, Снежинка…
Доспех и грудь моего противника полностью залило свежей кровью, а сам он норовил завалится навзничь. Вот только ему не суждено было встретиться с землей. Одно резкое движение серповидного клинка и под хруст позвонков голова Снежинки отделилась от тела, а моя левая рука без какой-либо жалости разорвала тому грудь, а пальцы сжали самое важное и ценное.
Пожирание…
Ярость, гнев, злоба и горечь снедали изнутри остатки благоразумия, но я сдержался. Чудом сдержался. За пяток секунд тело Вестара обратилось черным прахом и единственным напоминанием на арене о столь жалкой битве оказалась приземлившая на окровавленный песок голова претендента верховного клана Нифльхейм.
Моя победа чем-то напоминала резню Кассандры, которую та учиняла над каждым своим оппонентом. Так что назад я возвращался в звенящей тишине, но стоило ступить на призрачную тропу, что возвращала меня обратно в ложу, как часть арены, где в основном восседали аххесы, внезапно разразилась гулом пронзительных оваций, а слух уловил редкие возгласы:
— Опустошитель…
— Опустошитель…
— Опустошитель…
С пяток мгновений спустя к аххесам присоединились представители независимых народов. По какой-то причине в гуще толпы крик слова «Опустошитель» исковеркали, а до ушей вдруг начал доносится слаженный рык прозвища, которое я ненавидел больше всего на свете: