— Точняк, Слав. Тебе не о чем переживать, мы напишем только то, что ты сам скажешь, — отмахнулась, как от чего-то незначительного, пожалуй и вправду, не придающая тому особого значения, имевшая совсем иные приоритеты Рогова.

— Ты можешь мне запретить, и я вообще ничего не напишу. И пусть меня тогда накажут! — оставаясь верна себе, заверила определенно очень сейчас нуждающаяся в другом разрешении Котова.

— Ну и зачем вы мне? Хотя нет. Зачем я вам, который так жизнь портит? — впервые за время разговора посмотрев в глаза всем трём, несколько более эмоционально, чем вообще когда либо ранее, обратился к последовавшим за ним девушкам лишь с виду такой холодный и бессердечный молодой человек.

— Да что за глупый вопрос! — возмутилась Котова, спрятав покрасневшее лицо в золотистые локоны.

— А с кем ещё так круто! — уверенно заявила сдувшая с глаз черную челку Рогова.

— Мне никто другой не нужен! — дрожа всем телом, заявила, уже вцепившись в парту, пританцовывающая на месте Сомова.

Тут, конечно, можно и вполне себе романтическое обоснование притянуть, как говорится, за уши, и это, кстати, было бы не так уж и далеко от истины. Всё ж они все юны и порывисты, а биохимия их молодых организмов ещё способна столь легко дарить яркие и острые ощущения. Но... нет, это другое.

Валерия Котова, при серьезном ранении получив приличную такую порцию влитой в неё Круа — просто на просто подсела, так сказать, на сделавшего это с нею Кру. И теперь ей жизнь не мила без того, кого, как она с уверенностью считает, пусть и стесняясь это озвучить подобно подругам, любит.

Кристина Рогова — и без того уже была зависима от едва ощутимых, но регулярных вливаний Круа, обострявших её ощущения рядом с, к тому же, ещё и дарящим постоянные приключения неординарным юношей, который, так выходит, что всегда в центре каких-либо, иногда даже остросюжетных, событий. И, как девушка вполне откровенно заявила, с кем еще она испытает подобное? Так что, пусть и в конкретно уже её понимании, но, так и быть — тоже любовь.

Ну а Эльвира Сомова — да, не получала сравнимых по объему или регулярности порций Круа, но только с жестоким, как она не устает заявлять, Силиным ощущает то, что никогда и ни с кем просто не могла бы испытать. Ведь она: любимая девочка, драгоценная дочурка, ненаглядное сокровище, всегда лелеемая и оберегаемая всем своим окружением от любых потрясений словно тепличный цветочек — вдруг была, образно говоря, бесцеремонно сорвана неаккуратной рукой наглеца, чтобы стать лишь пошлым украшением в петличке на лацкане теперь под палящим солнцем, проливными дождями, пронзительными ветрами и лютыми морозами, где, как внезапно оказалось, только ещё прекраснее расцвела и окрепла. Удивительно, но ей хорошо. Да и никто другой из тех, кого девушка когда-либо встречала, и кто был бы хоть чуточку симпатичен, не готов столь непринужденно обращаться с ней подобным образом. В общем, пусть и весьма своеобразная, но, блин — любовь же ж.