— Ласточка моя… — шепчет Федот Геннадьевич, поглаживая руль.

Потом обходит машину по кругу, останавливается, осматривает — прищёлкивает языком с одобрением.

— Всегда прихожу сюда, когда всё летит к чертям… — говорит он вполголоса. — Вот и сейчас. Опять этот Филинов… Связался я с авантюрой. Долбаная Семибоярщина… Не примкни — бояре бы грохнули. А примкнул — всё равно ничего хорошего не будет. Покой мне только снится…

Он ещё немного постоял, помолчал, вдыхая густой, маслянисто-химический запах свежей покраски.

Затем нехотя развернулся и медленно пошёл домой спать.

Боярин просыпается через пару часов. Что-то сразу не так — тело затекло, а подушка… какая-то подозрительно жёсткая. Он морщится, приподнимает голову — и в ту же секунду остатки сна сгорают без следа. Под его щекой — обугленная покрышка. Чёрная, деформированная, с едким запахом гари. На расплавленной резине зияет герб его рода.

— МОЯ ЛАСТОЧКА-А-А! — вырывается из груди вопль, срываясь в истеричный визг.

Он вскакивает, дёргается, как подстреленный зверь, потерявший опору в мире. Рядом, между спиц, небрежно воткнут клочок бумаги. На нём размашисто выведено: «Последнее предупреждение».

Пальцы Годунова дрожат, бумага едва не выскальзывает. Он поднимает взгляд — и замирает. На скошенном крае шины, прямо у герба, чётко отпечатались мелкие зубы. Будто кто-то вгрызался в символ его гордости откровенным наслаждением.

Федот Геннадьевич выбегает из дома, спотыкаясь, захлёбываясь воздухом, в одном носке и домашнем халате. Сердце колотится, как молот по латуни. Во дворе уже орёт один из гвардейцев:

— Не входите туда, милорд! Не входите! Там пожар, там…

Но он не слышит. Врывается в гараж, сквозь удушливую гарь и стену жара. И там — в центре бетонного ада — горит она. Его «Волга». Его сокровище. Пылает ярко, с хрустом металла и звоном лопающихся стёкол.

Годунов оседает на колени. Не в силе кричать. В глазах пепел и отчаяние. В животе — пустота, в которой раньше был смысл жизни. А в это же утро, в других частях столицы, у других бояр Семибоярщины — ровно такие же послания.

* * *

Идем по лагерю некромантов, держу курс к восточному сектору, где разместили глушилку.

Вокруг — дым костров, уставшие солдаты, прибывшие маршем с разных концов острова и тянущие свои ноги к теплу.

Совсем не вовремя, в сознании раздаётся голос Гришки.

К голосу казаха в свей голове я не привык и ощущение, как выстрел из подствольника — внезапно, гулко.

— Слушай, Даня, прикинь, Семибоярщина отступила. Войска ушли от границы твоего графства. Не знаю, что ты там с боярами сделал, но они сдулись как проколотый дирижабль. А небольшая группировка Паскевича, что полезла — мы их всей нашей группировкой жуза вместе с твоими гвардейцами почесали.