Как и любой мужчина, чья дочка (тоже серьезная целительница!)была резко против «увлечения» отца, «заначку» Герман Адольфович имел. С точностью практикующего хирурга он разлил по первой.

Выпили молча.

— Спрашивай, — предложил целитель.

Молодой человек только головой покачал поморщившись.

— Герман Адольфович, не надо юлить, — попросил он. — Все-таки уже не дети…

Старик покосился на едва достигшего совершеннолетия собеседника с известным сомнением. Но комментировать его заявление никак не стал.

— … Сообщите все, что, по вашему мнению, мне стоит знать, — закончил мысль молодой человек.

Хозяин дома вздохнул, разлил по следующей и принялся говорить с таким «жаром», что Волконский уже через пятнадцать минут включил запись на комме. Сделал парень это в тот момент, когда ему показалось, что сознание неожиданно начинает ускользать.

* * *

— Волконский будет наказан, отец! — прозвучал уверенный сильный голос по главному кабинету империи.

Государь, не прерывавший работы с бумагами ради рутинного, в общем, визита, приподнял взгляд. Лишь сын, прекрасно знающий своего отца, да еще всего пара человек во всем мире могли бы сказать, что во взоре самодержца мелькнуло удивление.

— Твой опричник напал на сотрудников моей личной канцелярии, — негромко произнес хозяин кабинета, сосредоточив внимание на цесаревича. — Ты же понимаешь, что это значит?

И нет, не было в голосе мужчины ни гнева, ни каких-либо эмоций. Просто констатация факта.

Да, Константин Дмитриевич понимал прекрасно, что именно имеет в виду его отец.

Основа любого государства — монополия на насилие. Это краеугольный камень его устойчивости. И «исключения» из этих «правил» были чреваты. Здесь отступил, там дозволил, и сам в какой-то момент не заметишь, как структура начинает разваливаться.

— Вижу, что понимаешь, — негромко произнес мужчина, покосившись на стопку бумаг.

Работы у правителя империи было много всегда. Как правило, гораздо больше, чем мог в страшных снах вообразить себе обыватель, прекрасно «знающий, как надо делать».

— Накажу, — вновь уверенно произнес цесаревич, вытянувшись едва ли не по стойке смирно.

Император медленно встал с довольно простого на вид рабочего кресла, ничуть не напоминающего трон в главном зале Кремля. Тяжелый его взгляд уперся в еще более подтянувшегося сына.

— Говори, — коротко потребовал ныне не отец, а высший государственный деятель страны.

— Поведение Павла Анатольевича недопустимо и не имеет оправдания! — отчеканил Константин Дмитриевич. — Я лично позабочусь о том, чтобы Волконский получил самое суровое наказание, какое только…