Пока строились, я пересчитал колонну по головам — тридцать с лишним человек. Весь людус разом повели в город, а такое случалось нечасто.
Впереди, у повозки, шли Спикул, Ворон и рыжий Катурикс. Их вели драться за чужого покойника — на девятый день, когда хоронили декуриона. Меня повели смотреть посмотреть на бои — пока только посмотреть.
Впереди шёл охранник, позади охранник; колонна вытянулась на улице и двинулась на восток, к форуму.
В первый раз меня провели по Капуе с месяц назад. Тогда мы шли в другую сторону: с юга, к невольничьему рынку. Тогда я шёл туи с верёвкой на поясе — теперь шёл без верёвки, но мой статус остался примерно тем же. Руки и голова были свободны — я смотрел по сторонам. Рассматривал город и людей.
Мужчины нам по пути попадались всё больше в туниках до колена, из некрашеной шерсти, бурой да серой, подпоясанные кто верёвкой, кто ремнём, — рабочий люд. У лавки стоял мужчина в одежде почище: по тунике сверху вниз сбегала узкая пурпурная полоса — это уже был показатель состоятельности. Дальше, через дорогу, не спеша прошёл гражданин в тоге, придерживая у плеча тяжёлые белые складки, — такого все (и мы) обходили стороной.
Мясник рубил свинину: его правое предплечье наискось пересекал старый рубец, от кисти до локтя, а нос мяснику давно своротили набок. Отстоял своё на песке арены, теперь торгует? Бывших бойцов выдавали шрамы. Как и бывших солдат.
Женщины шли с покрытой головой. Матрона в длинной столе, палла на волосах. На её пальцах блеснули кольца, — а мимо неё, прошмыгнула длинноволосая и босая девка. Протащила бадью девчонка в тунике на одно плечо. Одной половиной туники прикрываться на людях положено, другой — нечем.
Рабов на улицах тоже хватало. За матроной, согнувшись под корзиной, семенил мальчишка; двое тащили носилки с тюками, третий подгонял их в спину; у колодца стоял мужик с железным ошейником — на пластине виднелись буквы. Читать я их не умел, но и без того знал, о чём они: чей он и куда вернуть, если сбежит. В этот город меня привели так же — босого, с верёвкой на поясе. Ошейник, правда, надевать не стали: будущему гладиатору хватит и клейма позора, а оно без железа.
Кожа у каждого выдавала его работу. У грузчиков дублёная, тёмная; у менялы под навесом, в тени, белая, непривычная к солнцу; носильщик амфор оказался лицом чернее Нумида. От прилавка с тканями потянуло говором нараспев — греки? — а рядом сирийцы перекидывали через руку крашеный лён и торговались. Старики у стены роняли слова с другими, мягкими звуками, — явно не та латынь, что я сейчас учил по слову.