Босых шло много. Кто обут — уже не из последних.
Мостовая под ногами лежала хорошая: плита к плите, с уклоном к краям, чтобы дождевая вода стекала в лотки сама. У нас в Сибири новые тротуары обычно три зимы пучило от морозов — а эту мостовую клали давно, на совесть.
Пахло осенью, и пахло в каждой части улицы по-разному: навозом от мулов и волов, что тянулись к бойням, дымом кузниц, где мерно били молотом по металлу, свежим хлебом от пекарни у ворот. За углом давили первое масло, и потянуло запашком оливы. У прачечной шибануло аммиаком, резко, до слёз, — я задержал дыхание и прибавил шагу.
Посреди города развернулся форум: базилика, храмы, столы менял. И речь здесь звучала иначе, не как на улицах. На рынке стоял сплошной быстрый лай, из которого я вылавливал одно-два слова из десяти; тут слова ложились раздельно, ровно и веско, каждое на своё место. Смысла я по-прежнему не улавливал — но и глухому слышно, что так говорят те, кому обычно спешить некуда. На нашу колонну поглядывали и сверху, с крыш и из окон. Мальчишка бежал сбоку и тыкал в Ворона пальцем, пока мать не его окликнула; пожилой в тоге плюнул под ноги колонне и отвернулся.
Солнце поднялось выше крыш, тени под ногами укоротились, а за форумом улицы пошли на север и запрудились народом. Народ стекался к арене отовсюду, семьями, с корзинами, с детьми на закорках. Гвалт впереди густел и вставал волной. Нас стиснуло в потоке, колонна сбилась плотнее, и охранник впереди заработал локтями. Рыжий Катурикс водил плечами, разминал шею, Спикул и Ворон шли спокойно.
В голове всплыли воспоминания.
Газпром-Арена. «Зенит» — ЦСКА. По эстакаде я поднимался в реке из шарфов, сине-бело-голубых и красно-синих вперемешку, и наверху, на дальнем ярусе, ровно и тяжело били в барабан. Чаша вспыхнула ярким светом, внизу лёг зелёный прямоугольник поля, подстриженный до нитки; в дальнем углу за оцеплением красно-синим пятном жался гостевой сектор, над ним колыхались флаги, и оттуда через всё поле тянуло сизым дымом фаера. Команды вышли из-под трибуны — и шестьдесят тысяч глоток взяли одну ноту. Одновременно. В один голос. Волна пошла по секторам, докатилась, подхватила и меня; мяч на поле ударил в перекладину, рёв на миг оборвался, ахнул и обрушился обратно, вдвое громче. Я орал вместе со всеми. Гол.
Тогда орали из-за забитого гола. Самое страшное, что могло тогда стрястись на поле, — небольшая травма, красная карточка да нулевая ничья. Домой болельщики расходились охрипшие, но целые и довольные.
Толчок в спину вернул меня в строй.