Южанин протолкался к столу, задрал тунику, повернулся к сидящим боком. От его рёбер до пояса тёмнела полоса, шириной в ладонь. Ткнул ткнул пальцем в синяк, загоготал, выдал на своём наречии длинную фразу. Двое новичков привстали, вытянули шеи; один присвистнул и полез было пощупать — южанин отбил ему руку и снова захохотал.
Новички обернулись на меня, оглядели пальму. Переглянулись и притихли: один поскрёб ногтем столешницу, другой уткнулся взглядом в миску. Сидевший за столом Дакс на южанина даже не смотрел — он не сводил глаз с пальмовой ветви в моей руке.
Один из ветеранов поднял в мою сторону чашу и гаркнул одно слово — то самое, что кричала трибуна в амфитеатре: Германец. Стол подхватил, стукнул чашами и тут же вернулся к мискам. Ветераны вернулись к веселью, к спорам и к хвастливым рассказам.
Дакс выбрался из-за стола, едва не своротив скамью. Сосед крикнул ему вслед — Дакс отмахнулся. Он подошёл ко мне, будто бы нерешительно протянул руку ладонью вверх, растопырил пальцы — не сводил глаз с листьев. От него дохнуло вином.
Я вложил ветвь ему в ладонь. Дакес поднёс её к факелу — свет коснулся его лица, показал побелевшие скулы. Дакс провёл пальцем по краю пальмового листа (будто проверил остроту заточки).
Поднял на меня глаза и заговорил: быстро, взахлёб, на своём наречии. Ткнул пальмой себе в грудь, указал головой в тёмный угол двора, на палусы, снова тряхнул пальмой. Губы у Дакса разъехались, оголили зубы. В его глазах задрожал огонь факела. Дакс вскинул мою пальму над головой.
— Cras, — выдохнул он.
Я мысленно перевёл: «Завтра».
* * *
Я вошёл в камеру. Со двора ещё доносился гул: грохотали миски и кружки звучал смех. Тюфяк Дакса пустовал: Дакс остался за столом.
Я прилёг. Расслабил мышцы. Гул за стеной то усиливался, то становился тише — я не уловил тот момент, когда он смолк.
Открыл глаза. Словно по команде.
Темно.
Огляделся.
Дакс лежал, повернувшись лицом к стене.
Я присмотрелся — заметил прислонённую к стене около моего тюфяка пальмовую ветвь. Вспомнил, что оставил её вчера во дворе. Листья на ветке за ночь обвисли, край одного листа свернулся в трубку.
Ветка как ветка.
В руке Данса скрипнул шнурок.
Я вздохнул и закрыл глаза.
* * *
В людусе оставили только двоих бойцов: тех, кого вчера ранили на арене. Они тоже поначалу направились к воротам. И черноволосый ветеран, и южанин. Бранд загородил им дорогу — встал в проёме ворот. Ткнул пальцем в сторону дома. Черноволосый разочаровано выдохнул, побрёл назад. Южанин потоптался у ворот, сплюнул себе под ноги и поплёлся следом за собратом по несчастью.