Нас охранник погнал к лестнице — наверх, на трибуны. Места нам достались почти те же, что и неделю назад: тот же ярус, тот же наклон ступени под спиной. Я оглядел ряды напротив — и лица показались знакомыми: женщина с ребёнком на коленях, мужчина с перевязанной кистью. Может, те самые. А может, город лепит такие лица тысячами — осунувшиеся от усталости.
Ряды ещё заполнялись: по лестницам подтягивались опоздавшие, они протискивались мимо коленей сидевших на лавках зрителей, лезли выше. Гул: отдельных голосов почти не слышно. Камень арены ещё прохладный, но ветер уже разносил помимо прочих запахов и запашок пота. У дальнего барьера рабы дочищали песок граблями, ровняли борозды для боя первой пары.
Второй день мунуса только начинался. Я сел, зевнул, подтянул колени. Заметил, что Спикул садиться не стал. Он спустился по проходу к охраннику, сказал тому пару фраз на латыни. Охранник кивнул, качнулся вбок: пропустил Спикула дальше — за арку, где под сводом толкались торговцы. Сам он за Спикулом не пошёл — лишь поглядел ему вслед и повернулся к перилам.
На песок арены вывели первую пару.
Одного я узнал — наш ветеран, из людуса. Против него встал худой сутулый боец, в двух поножах. Глашатай объявил оба имени нараспев; трибуны встретили их вяло. Над скамьями замелькали монеты.
Бой я посмотрел вполглаза. Один напирал, другой пятился и отмахивался. Напирал наш. Он загнал чужого к барьеру, ударом сверху сбил ему щит вбок, поддел мечом под колено. Чужой сел в песок, выронил щит; наш придавил его коленом, приставил остриё к горлу.
Судья вскинул жезл.
Проигравшего бойца пощадили — увели с песка.
Вторая пара возилась дольше. Трибуны заскучали — сверху волной пошёл свист. Бойцы взмокли, туники потемнели на спинах, а судья их всё не разнимал. Кончилось тем, что наш боец споткнулся на разрытом песке — проиграл.
К небу снова взлетел палец. Зрители замерли в предвкушении. Пощадили и нашего.
Двоих подряд пощадили — трибуны заворчали: крови им так и не дали.
Под навесом, на возвышении, сидел человек в тоге с широкой каймой. Сверху я различал только светлое пятно тоги да руку на подлокотнике. Эта рука и решала, жить проигравшему или нет. Человек поднимал её, вёл пальцем — служители на песке смотрели не на судью, а на него. Куда указывал палец, с моего яруса было не разглядеть. Я видел только исход: после обоих боёв рука взлетала, и проигравших уводили живыми.
Спикул вернулся до начала следующего боя. Разжал кулак. На ладони лежал горох — тёмный, обваренный, в корке присохшей соли. Резко запахло чесноком. Первую горсть он сунул охраннику — тот принял подношение, кивнул. Дальше Спикул пошёл по кругу: мне сыпнул в ладонь, ветеранам — по горсти. Двоих он новичков обошёл. Уселся. Вытер ладонь о бедро.