— Попал в засаду. На переправе через Рейн.

Рудольф потёр ноготь.

— Торговый обоз. Нас было восемь человек. Мы не ожидали нападения.

— Восемь человек?

Я бросил взгляд на наших спутников.

Рудольф покачал головой.

— Нет. Остался один. Были ещё двое. Раненые. Умерли.

Рудольф произнёс это спокойно.

Я мысленно повторил: «Шестьдесят седьмой год до рождества Христова».

Прислушался к своим эмоциям. Спокоен. Даже слишком спокоен. Словно всё ещё не поверил, что очнулся в чужом теле, в чужой стране, в другом времени.

«Цезарь живой», — промелькнула в голове мысль.

Гай Юлий, ему сейчас… тридцать три года? Рубикон (река, через которую он перейдёт и начнёт гражданскую войну) — через восемнадцать лет. Мартовские иды (праздник в честь бога Юпитера, когда Цезаря убьют) — через двадцать три. Когда я читал про него в университетских учебниках — Гай Юлий был бронзовой статуей на постаменте, текстом в учебнике с датами рождения и гибели.

Я посмотрел вверх — туда, где звучали команды на латыни.

Сейчас Цезарь ходил по Риму, строил планы, делал карьерные ошибки и исправлял их. Занимал деньги у Красса. Устраивал попойки, на которые не мог себе позволить тратиться. Был относительно молодым и честолюбивым. Ещё не знал… чем всё закончится. Живой человек с неоконченной биографией.

Совершенно бесполезное знание. Или нет? Если выйду из этого трюма — возможно, пригодится.

Я снова попробовал верёвки на разрыв. Сам себя мысленно успокоил. Бежать? Куда?

Я вздохнул.

«Капуя».

— Рудольф. Сколько стоит выкупить гладиатора?

Рудольф посмотрел на меня.

— Цена зависит от репутации бойца, — ответил он. — Говорят, что за хорошего иногда и четыре тысячи сестерциев просят. Иногда больше.

Капуя. Людус. Арена. Потом длинная серия побед и четыре тысячи сестерциев.

Пока это всё звучало… неправдоподобно.

Я усмехнулся — у меня это получилось.

* * *

Еду нам принёс охранник: под вечер. Он спустился в трюм с двумя корзинами и деревянной миской. Мы ели хлеб: тёмный, плоский, без соли — во рту он казался горьковатым от масла, которым смазали форму. Жевали маслины, твёрдые и кислые. Кашу из ячменя. Всё это не походило ни на привычную для меня еду. Да и выглядело… не очень (это ещё мягко говоря).

Я поначалу брезгливо скривился. Но руки взяли хлеб, словно жили сами по себе. Я начал есть хлеб раньше, чем успел передумать. Ел быстро. Не рассматривал еду. Запоздало осознал: три дня без еды — этот факт тело запомнило это лучше меня. Я жевал маслины и хлеб, наблюдал за охранником.

Тот обратился к пленнику напротив.

Пленник ответил, коротко.

Охранник показал на корзину: