— Было бы желательно. Тогда я спать, вечером созвонимся… вашим вечером, и разговор, я думаю, будет для всех очень интересным. Ну, я на это надеюсь…
Глава 12
Товарищ Ким к моему предложению отнесся с определенным энтузиазмом и задал всего два вопроса. И первый вопрос звучал как «а обязательно ли готовить только летчиков» — и причина была понятна, так как в КНДР летчиков было все же не очень и много, а женщин-летчиков оказалось всего четверо. И второй вопрос заключался в том, во что Корее обойдется полет космонавтов: все же удовольствие это было не особо дешевым, а лишних денег у товарища Кима не было. Я ответила, что просто из летчиков космонавтов получится подготовить гораздо быстрее, да и выбрать из уже проверенных (по крайней мере по здоровью) людей будет много проще. А второй вопрос мы тоже тут же, по телефону, и согласовали: я все же не собиралась просто дарить иностранцам такую дорогую вещь, как пуск ракеты, ради одного лишь «роста национальной гордости», но эта самая гордость ведь тоже имеет и свою цену, и, что куда как более интересно, «период окупаемости». И в разных странах и цена существенно различается, и результат ее поднятия.
Мне в свое время довелось поработать с товарищем, который работал в ЦПК, когда СССР массово запускал в космос «братьев по лагерю» (по социалистическому), и он мне довольно много интересного рассказал. Например, что лучшую научную программу подготовили (и выполнили) румынские специалисты, а румынский космонавт (кстати, самый младший в группе иностранцев) и подготовился к полету лучше всех, и был единственным, к работе которого на орбите не было ни малейших претензий. Но уже в начале двухтысячных менее четверти румын могли вспомнить имя единственного румынского космонавта, а среди тех, кто родился уже после его полета, половина вообще была не в курсе, что в космосе побывал гражданин Румынии.
А вот полет монгольского космонавта привел в очень интересным последствиям: в стране поднялась рождаемость почти вдвое и до уровня «докосмических времен» она уже не опускалась, а каждый десятый монгол, родившийся в течение пяти лет после этого полета, носил то же (для меня совершенно непроизносимое) имя. И больше девяноста пяти процентов граждан взрослых Монголии знали (уже в середине двухтысячных) его имя. Во Вьетнаме с вьетнамским космонавтом была примерно та же история — то есть не про рождаемость речь, а про то, что в стране его знали и помнили, но мне другое было интереснее: в этих двух странах подавляющее большинство знало и кто такой Юрий Гагарин, а даже в бывших социалистических странах Европы (кроме, разве что, Болгарии) очень многие этого уже не знали.