Вот только когда наконец упал на кровать и закрыл глаза, всё тело прожгло нестерпимой болью. Казалось она была везде. Руки, ноги, голова — болело всё. В меня словно впивались тысячи иголок, и я ничего не мог с этим поделать.

С неимоверным трудом заставив себя подняться чтобы дойти до тумбочки на которой стояли зелья, я замер. Боль отступила, а передо мной прямо из ниоткуда появилась Инга.

— Ты обещал позаботится о моей сестре… — обдав меня холодом, заговорила девушка.

Одетая в то же платье, с такой же причёской и такая же бледная какой я запомнил её на костре, она требовательно смотрела мне прямо в глаза.

— Обещал, значит найду. — стараясь говорить уверенно, ответил я, отчётливо понимая что это не сон, и всё происходит в действительности.

— Поздно. — так же беззвучно произнесла девушка, и медленно повернулась к двери.

Проследив за её взглядом, я оторопел. Там стояла её младшая сестра. Истерзанная, почти голая, в остатках окровавленных лохмотьев, она смотрела куда-то вдаль и нелепо улыбалась. Даже не нелепо, скорее ненормально. Так как это делают сумасшедшие, — безразлично и с какой-то иронией.

— Всё это время он издевался над ней… — вновь заговорила Инга. — А когда ему надоело, отдал солдатам.

Представив участь бедной девочки, я невольно вздрогнул.

— Кто это сделал?

Вновь повернувшись ко мне, Инга чуть шевельнула рукой, и мы оказались в каком-то лесу среди чужого военного лагеря.

Запах дыма и конского навоза, куча шатров и палаток, горят костры, повсюду снуют солдаты, но на нас не обращают никакого внимания.

Инга молча кивает мне, и мы переносимся на самый край лагеря. Здесь уже не так шумно, и кроме пары скучающих часовых никого нет.

Но вот в траве, в нескольких метрах от того места где мы оказались, что-то белеет. Я подхожу ближе и вижу перед собой обнажённое и истерзанное девичье, даже почти детское тело. Оно лежит так неестественно, что я не сразу узнаю знакомые черты.

Отчаянье и злость душат меня. Я уже видел на что способны наши враги, — там, в той деревне с насаженными на колья детскими головами, а теперь здесь, когда прямо передо мной лежит ещё один замученный ребёнок.

— Кто это сделал? — спрашиваю я ещё раз — Покажи мне их!

— Все. Они все глумились над ней пока она жила, а некоторые продолжали и после её смерти.

— И эти? — взглядом показал я на играющих в карты часовых. Один в годах, поседевший, но ещё крепкий мужик, второй сопливый пацан, практически ещё ребёнок. Мужик вытянул карту, развернул её, и как-то хрипло, с надрывом рассмеявшись, треснул этой картой пацану по уху.