Это были не корабли. Это были морские осы. Ожесточённые, быстрые, вёрткие. Им было плевать на картечь, пока она не разносила их в щепки целиком.

Молодцы!

Мои мышцы уже не горели — они вышли за грань боли, превратившись в раскалённый металл. Галеру трясло. Реис гнал нас всё дальше прочь, пытаясь спасти свою шкуру и драгоценный груз, но я не мог оторваться от залихватского зрелища за бортом.

Казачья тактика во всей красе.

Они не лезли на рожон, не подставлялись под таранные удары и лобовые залпы. Чайки рассыпались веером, обходя неповоротливые турецкие посудины с флангов и кормы — там, где мёртвая зона, где пушки слепы.

Они впивались в борта, словно клещи в бычью холку.

В очередной «просвет» я увидел, как с чаек полетели «кошки» и крючья на верёвках. Железо лязгнуло о леера, зацепилось за вёсла, ломая их с сухим треском. Галеру словно спеленали паутиной.

А потом началось то, что на военном языке называется абордажем, на человеческом — мясорубкой, а на языке Валеры — жепой, причём полной.

Десятки фигурок рванули вверх по канатам, по вёслам, по бортам. Они лезли, как муравьи на банку с вареньем, только вместо сахара их ждала сталь. На палубе турецкой галеры, шедшей метрах в ста от нас, закипела рукопашная. Левенды в кольчугах пытались рубить их саблями, сталкивали обратно в воду, стреляли в упор из пистолей. Но на место одного убитого донца вставали двое.

Звук долетал до нас с запозданием, приглушённый плеском волн и стуком собственного сердца в ушах. Но даже так я слышал этот гул. Лязг металла. И вопли. Нечеловеческие вопли резаных, колотых, умирающих людей.

— Мать честная… — выдохнул Данила где-то сбоку, не сбиваясь с ритма. Он тоже это видел.

Но самое жуткое было впереди.

Две чайки подошли к соседней галере почти вплотную, борт о борт. Я увидел, как казаки, размахнувшись, швыряют на турецкую палубу какие-то горшки. Глиняные, пузатые.

Они разбивались с глухим звоном.

А через секунду галера вспыхнула.

Это не был обычный огонь, который разгорается робко и постепенно. Нет. Пламя, жадное, рыжее, с чёрной копотью, рвануло вверх стеной, словно судно облили бензином. Казачий «коктейль Молотова» XVII века — смесь смолы, серы и пороха. Жидкая смерть.

Огонь потёк по палубе, охватил такелаж, лизнул свёрнутые паруса, которые мгновенно вспыхнули факелами.

У меня перехватило дыхание. Горло сжало ледяной рукой ужаса.

Сквозь вёсельные порты горящей галеры — те самые квадраты, через которые мы смотрим на мир, — высовывались руки.

Десятки рук.

Они дёргались, царапали воздух, махали в конвульсиях. Они пытались ухватиться за воду, за воздух, за жизнь. Там, внутри деревянной коробки, превращающейся в печь, сидели под сотню таких же, как мы. Прикованных к банкам. Без ключей. Без надежды.