Встать сейчас — значит сесть обратно, но уже больше никогда не встать.

Я резко протянул руку и схватил крепко Данилу за запястье.

— Сидеть! — прошипел я, вкладывая в этот шёпот всю волю, что у меня осталась. — Не сейчас! Сидеть, чертяка!

Данила дёрнулся, порываясь вскочить, но мой взгляд пригвоздил его к месту.

— Убьют! — добавил я одними губами, кивнув на бегающего по мостику агу с пистолем в руке.

Тимоха, увидев нас, тоже замер, втянув голову в плечи. Он судорожно схватился за весло, делая вид, что готов грести дальше.

Наше судно, скрипя всем корпусом, отлепилось от казачьей чайки. Реис, воспользовавшись суматохой, отдал приказ рулевому и людям у кормы экстренно налечь на рулевые вёсла. Галера, потеряв некоторую часть вёсел по левому борту, оставляя за собой шлейф из обломков и щепок, нырнула в спасительную тень скал.

Мы проскочили.

Две скалы, похожие на клыки дракона, сомкнулись за кормой, отрезая нас от открытого моря и от погони. Бухта. Укрытие.

Крики казаков начали удаляться, стихать, перекрываемые шумом прибоя, разбивающегося о камни. Они не рискнули лезть в узкое горло следом за нами, опасаясь неминуемой засады в узком горле.

Галера шла по инерции, замедляясь. В трюме стоял болезненный, неутихающий гул — стоны раненых, крики покалеченных, хриплое дыхание гребцов… и ругань турков.

Я сидел, сгорбившись над веслом. Моё сердце колотилось где-то в горле. По ноге, освобождённой от натяжения цепи, бежали мурашки. Я чувствовал холодный металл разорванного кольца, касающийся кожи.

Мы были свободны. Но мы всё ещё сидели в центре вражеского лагеря, окружённые вооружённой охраной, посреди чужого моря.

И это было только начало.

* * *

Гонка закончилась так же внезапно, как и началась.

Галера доковыляла до бухты, и море здесь было иным, скажу я вам. Не синим и пенным, а каким-то маслянисто-зелёным, густым, похожим на застоявшийся суп. Водоросли длинными, склизкими лентами тянулись вдоль бортов, словно пальцы утопленников, пытающихся ухватиться за обшивку.

Мы обвисли на вёслах, как тряпичные куклы, у которых перерезали ниточки. Кто-то с передних банок просто рухнул лицом на рукоять, не заботясь о том, что дерево разбивает губы и выбивает последние зубы. Люди превратились в пустые оболочки. Резерв был вычерпан до дна, до сухой грязи.

Я сидел, вцепившись одеревеневшими пальцами в валёк, и старался просто дышать. Вдох. Выдох. Воздух казался густым, пропитанным гарью и нашим собственным потом. Пот этот тёк ручьями — жгучий, солёный, смешанный с сажей и, кажется, кровью из лопнувших мозолей. Он заливал глаза, щипал ссадины, стекал по хребту прямо в то, что условно можно назвать штанами, заставляя ещё больше ёрзать на мерзкой липкой доске.