— Слышал? — она сделала попытку приподняться.

Он слышал, а она — нет? Так, либо она окончательно потеряла сноровку (если допустить, что упомянутая сноровка когда-либо вообще имела место), либо самым непозволительным образом позволила себе вырубиться. Ай-яй-яй… кто тут кого должен охранять?

Ширмы были по-прежнему — снова? — сдвинуты, отсекая общую часть апартаментов от частной. Наверное, все-таки, снова, Мэри смутно помнила, как под чьим-то нетерпеливым рывком легкая стена из дерева и шелка отъехала в сторону, открывая подход к кровати. Кто и когда вернул ее на место? А важно ли это?

И вообще, что сейчас важно? Что-то — определенно, но вспомнить не удается, хоть плачь.

— Я сейчас принесу, лежи.

Константин поднялся с постели, выглядевшей так, словно на ней произошло сражение. Скомканные, скрученные странными жгутами простыни и покрывала, россыпь подушек в самых неожиданных местах, клочья шелка, в которых Мэри не без удивления опознала останки своей сорочки…

Сорочка пала смертью храбрых. Как и, судя по всему, рубашка Константина: на середине кровати нахально поблескивала вырванная «с мясом» пуговица. Еще две смутно белели на ковре.

Переведя взгляд на разливающего шампанское по бокалам мужчину, она мысленно ахнула. Видимо, не только мысленно, потому что он немедленно обернулся, и параллельные темные полосы на спине, плечах и бицепсах скрылись из глаз. Кровоточащие полосы, уже подсыхающие, но…

— Ты чего?

— Это… это я сделала? — даже самой Мэри ее голос показался жалобным писком.

— Нет, это сделала моя покойная прабабушка! — ухмыльнулся Константин, приближаясь. — Страстная женщина! Была. Говорят. Перестань беспокоиться по пустякам. Первая ночь… кровь на простыне… все в русле традиций! А вот подушкой в меня — не надо. Успеешь еще. На вот, попей.

Она села, с трудом, держась за спинку кровати. Потрясла головой. Взяла протянутый бокал и сделала несколько маленьких глотков. Крохотные пузырьки покалывали нёбо и как будто не сразу лопались на языке. Эрик когда-то объяснял ей, что это один из признаков по-настоящему хорошего шампанского. Сама-то она в напитках, приличествующих благородным дамам, разбираться так и не научилась. Ей бы чего попроще. Одинцов, так твою по всему периметру, где твой самогон, когда он так нужен?

Неожиданно для самой себя Мэри смутилась почти до слез. И даже строгое напоминание, что она — черт возьми! — не в первый раз пьет шампанское в постели с мужчиной, не спасало положения. Спасло его выражение лица Константина, на которого она, наконец, заставила себя посмотреть. Читалось на этом подчеркнуто-невозмутимом лице что-то торжествующее, самодовольное, почти высокомерное. И от этого смущение испарилось бесследно и быстро, как кусочек сухого льда в жарко натопленной комнате.