— Всё хорошо, всё будет хорошо! — приободрял её я, открывая аптечку и пялясь в неё, как перуанец на гермозатвор планетарного шлюза. — Веришь? Всё будет отлично!

Она верила.

Тут меня мягко, но очень настойчиво оттеснили в сторону, и я с радостью последовал этому приглашению.

Они были здесь все: тренеры, девчонки, Катарина, и ещё две женщины в белом с повязками с красными крестами на рукавах. У них тоже были аптечки, штуки три, а девчонки несли складные носилки.

Пострадавшую окружили со всех сторон и принялись где снимать, а где срезать одежду, ощупывать, осматривать, спрашивать уже по делу. Одна из медичек достала ампулу и шприц из моей открытой аптечки. Ну вот, теперь точно всё будет хорошо. Я облегченно вздохнул и отполз подальше, чтобы не мешаться, моя миссия выполнена.

И только успокоившись, понял, что сам я перуанец. Из самой высокогорной глухой перуанской деревни. Потому, что шёл сюда верхами, проходя по полосе смерти, да ещё пятой, на которой ни разу не был, без скафандра, с грузом, а они все спокойно и быстро, не напрягаясь, пришли по дорожке с зелёной полосой. Резервной. Безопасной.

Я засмеялся, но тихо, чтобы не привлекать внимание. Это был истерический смех. Из глаз покатились слезы, и я понял, что не могу остановиться — с ним из меня выходило всё напряжение, скопившееся внутри за две недели изнуряющих тренировок. Все эти полосы, препятствия, падения, избиения, насмешки Катарины и других офицеров, и, конечно, постоянный риск, угроза в любой момент превратиться в бывшего Хуана Шимановского. Особенно сегодня, здесь и сейчас. Цель, которую преследовал по дурости, рисковал жизнью из нежелания думать и ориентироваться. Рыцарь, блин!

Из состояния беспричинного смеха меня вывел пинок Катарины:

— Встать!

Я взял себя в руки и поднялся, машинально отмечая, что за её спиной упавшей девушке что-то вкололи, и теперь аккуратно, всей толпой, перекладывают на носилки. Перевёл взгляд на сеньору майора. Глаза той пылали бешенством. Но я её не боялся — хватит, отбоялся своё. Всё, что я испытывал к ней сейчас — презрение. Огромное и всепоглощающее. Я почувствовал, как глаза мои наливаются кровью, а губы искривляются в усмешке.

— Тебе сказали стоять. Какого … ты попёрся сюда?

Мне нечего было ей ответить.

Она заорала, резко, на весь тоннель:

— Какого … ты сюда побежал, когда тебе приказали остановиться?! Какого … ты побежал сюда по полосе?! Ты что, идиот???

Я мог бы что-то сказать, попытаться оправдаться, дескать, идиот, растерялся. Но у меня не было желания. Не перед ней.

Я ещё больше скривил губы, показывая этим своё к ней отношение. Она не выдержала и двинула мне по лицу, резко, сильно, с большим замахом.