Он атаковал снизу, целясь мне в живот, и я едва успел отскочить. Затем развернулся и нанес удар Кудскому — тот отбил его в последний момент, но потерял равновесие и едва не упал. Шкловский воспользовался этим мгновением и атаковал меня — провел серию быстрых, яростных ударов, от которых я отступал все дальше и дальше, пока не уперся спиной в стену.

Пот заливал глаза, мешая видеть. Я получил порез на плече — неглубокий, но болезненный. Затем еще один на бедре — глубже, и кровь потекла по ноге теплой струйкой.

Кудский сумел отвлечь Шкловского ложным выпадом в сторону — тот развернулся, чтобы отразить удар, и я воспользовался этим мгновением. Мой клинок прошел между его ребрами и пробил правое легкое. Григорий выдохнул с влажным булькающим хрипом и попятился. Он попытался контратаковать, махнул мечом, но движение было медленным, неточным и отчаянным.

Шкловский рухнул на колени, с трудом дыша, и выронил меч, который с лязгом упал на камни. Его глаза остекленели, взгляд потерял фокус, и жизнь быстро покидала тело. Кровь текла изо рта и из носа, заливая грудь. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался только захлебывающийся хрип. Парень повалился вперед и затих в луже собственной крови.

Остальные враги пали один за другим в течение следующей минуты. Мои командиры работали слаженно, как единый организм, координируя атаки и прикрывая друг друга. Все они были ранены, но не фатально.

— Опять мне не повезло, — горько воскликнул Кудский, глядя на свое запястье с пятью рунами — шестая так и не появилось. — Если бы его убил я… Эх! Сплошное невезение!

В зале не было Снятинского, близкого друга Тульского и Шкловского, и мне это не нравилось.

— Подстрахуй меня, — устало сказал я, вытирая пот с лица тыльной стороной ладони. — Нужно проверить подвал…

Мы спустились по лестнице, миновали первый этаж и оказались в подвале. Здесь было темно и сыро, пахло плесенью и чем-то сладковатым. Факелы отбрасывали пляшущие тени на каменные стены.

Снятинский стоял у Рунного камня, положив обе руки на огонь, мерцающий в глубине черного обсидиана.

— Вот и свиделись, Псковский, — сказал он, обернувшись. На его губах играла горькая усмешка. Карол продемонстрировал запястье, на котором мерцали семь рун — ровно столько же, сколько у Шкловского. — Это была авантюра, я предупреждал Григория. Но идея хороша! Если бы сюда пришла стандартная боевая группа, затем еще одна, и еще, мы перерезали бы их как свиней на бойне. Методично, по одному. Через месяц у нас на запястьях было бы по дюжине рун, и никакой Союз Крепостей был бы нам не страшен! Мы бы стали богами на этих Играх и выиграли бы их!