Блондинка с холодными серыми глазами смотрела на меня с выражением, в котором смешались страх и решимость. Она понимала, что обречена. Понимала, что против меня у нее нет шансов. Но она не собиралась сдаваться. Не собиралась умолять о пощаде. Она оставалась воином до конца.

— Сдавайся, — предложил я, хотя знал, что она откажется. — Ты храбро сражалась и заслужила право на жизнь…

— Иди к праотцам, — прошипела она и переместилась в пространстве.

Девушка атаковала, вложив в удар всю свою оставшуюся Рунную Силу. Он был быстрым, невероятно быстрым — даже для меня. Почти идеальным. Почти. Я исчез в последнее мгновение, когда ее клинок был в сантиметре от моей груди. Материализовался позади блондинки и нанес единственный удар — точный и милосердный, прямо в сердце.

Блондинка застыла, ее меч выпал из пальцев. Она медленно посмотрела вниз, на окровавленное острие, вышедшее из ее груди, затем запрокинула голову и прошептала что-то — слишком тихо, чтобы расслышать. Я поймал ее тело, прежде чем оно упало, и аккуратно опустил на камни.

Илья Туровский стоял в центре окруженного трупами пространства и смотрел на меня. Его лицо было бледным, по вискам стекал пот, руки дрожали — он израсходовал много Рунной Силы в бою с рядовыми кадетами. Но в глазах горел яростный огонь.

Мы оказались в центре круга зрителей, как на древнем Тинге. Сотни кадетов — рядовые защитники Крепости и мои командиры застыли, наблюдая за происходящим. Никто не шевелился. Никто не говорил. Казалось, что они даже не дышали. Все смотрели на нас на меня и Туровского.

Я не спешил, хотя мог бы закончить этот бой за секунду — материализоваться за его спиной и пронзить сердце, прежде чем он успеет среагировать. Но я не стал этого делать. Потому что это сражение должно было стать уроком. Показательным выступлением. Демонстрацией силы апостольника, которая навсегда врежется в память всех присутствующих.

— Ты убил моих командиров, — медленно произнес Туровский, с трудом контролируя эмоции. — Убил парламентеров, пришедших под белым флагом. Нарушил священную традицию, которой тысяча лет! Ты осквернил все, во что мы верим!

— Я спас жизни, — ответил я спокойно, указав мечом на рядовых кадетов. — Жизни твоих кадетов, Илья. Тех, кого ты собирался вырезать за неповиновение. Спас сотни жизней, которые были бы потеряны в бессмысленной осаде. Я выбрал практичность вместо традиции. Жизнь вместо чести.

— Ты выбрал предательство, — процедил он сквозь зубы. — Как выбирал всегда. Предал Тульского. Предал Святослава и Юрия. Предал всех нас. И теперь предаешь самые основы нашего общества, наших законов.