Свои признанія онъ оканчиваетъ такъ: «Что же я такое? Я просто овца безъ стада [46] … Я отбился, или меня отогнали, не знаю хорошенько, отъ моего стада, отъ народа, съ которымъ у меня нѣтъ никакой внутренней разницы [47] , и я въ тоскѣ шатаюсь по россійскому интеллигентному пустырю… Куда же пойти, гдѣ жить? Тутъ-то вотъ и подвернулись иллюстраціи къ русскому мужику… Ну, разумѣется, больше мнѣ некуда итти, какъ къ нему!.. Я вотъ буду — тутъ!» На вопросъ, что же будетъ онъ дѣлать здѣсь, въ деревнѣ, онъ отвѣчаетъ: «Почемъ я знаю!.. Знаю, что мнѣ надо жить тутъ, и больше ничего… Понадоблюсь я имъ — отлично, не понадоблюсь — буду сидѣть и пить славянскую…» (240). — Онъ все еще не теряетъ надежды, что со временемъ «понадобится» мужикамъ… «Кой-что я знаю больше ихъ», говоритъ онъ: «стало-быть — жить тутъ и ждать… Вотъ и все!». Но изъ послѣднихъ строкъ очерка мы узнаемъ, что балашовскій баринъ скоро уѣхалъ изъ деревни. Неизвѣстно, уѣхалъ ли онъ по доброй волѣ или по «независящимъ обстоятельствамъ». Успенскій ограничивается сообщеніемъ, что «разсказывали о пріѣздѣ какой-то дамы» и что «въ исторіи барина вообще оказывалась какая-то невысказанная и необъясненная имъ сторона». Во всякомъ случаѣ «овца» такъ и осталась «безъ стада». 4. Гл. Успенскому приходилось сдерживать силу своего разлагающаго юмора всякій разъ, когда рѣчь шла объ отношеніи передовой интеллигенціи къ народу. Въ особенности щадилъ писатель самоотверженныхъ борцовъ, шедшихъ въ народъ съ проповѣдью утопическаго соціализма, съ глубокою, но совершенно, наивною вѣрою въ близость «соціальнаго переворота». Политическіе процессы того времени (въ особенности «процессъ 50-ти» 1877 г.) показали изумленному обществу, что въ рядахъ молодого поколѣнія есть исключительно-высокія, идеалистическія натуры, готовыя на всѣ жертвы ради идеи, воспринятой ими со всѣмъ жаромъ глубокой психологической религіозности. Это были такъ называемые «мирные пропагандисты», которые ставили себѣ задачей подготовить народъ къ грядущей «революціи», прояснить его понятія, просвѣтить его разумъ, и полагали, что исконное народное міросозерцаніе, народный взглядъ на землю — какъ на Божью, общинное землевладѣніе и т. д. могутъ служить благопріятною почвою для соціалистической пропаганды. Предполагалось, что мужикъ, такъ сказать, — прирожденный соціалистъ, которому не достаетъ только просвѣщенія, и что начало обновленію Россіи, а вслѣдъ за ней, пожалуй, и всего міра, должно быть положено именно въ деревнѣ,— въ той русской деревнѣ, къ которой