было признано ложнымъ. Съ болью сердца, съ тою же горечью, съ какою произноситъ свои филиппики «балашовскій баринъ», писалъ Успенскій свои очерки, и почти все, что говоритъ этотъ «баринъ» о своихъ отношеніяхъ къ народу, было выраженіемъ чувствъ и мыслей самого Успенскаго. А говоритъ «балашовскій баринъ» слѣдующее. Онъ — овца, отбившаяся отъ стада, а это стадо — народъ. Въ противоположность Михайлѣ Михайловичу, у котораго связи съ привилегированной средой не порваны, у него уже нѣтъ съ нею никакихъ связей. Его прежняя жизнь и дѣятельность — какъ помѣщика, мирового посредника, земскаго дѣятеля представляется ему исполненною всякой лжи, фальши, условныхъ понятій, сдѣлокъ съ совѣстью, — онъ отрекся отъ нея навсегда. Возврата для него нѣтъ. И пусть всѣ его надежды — найти успокоеніе и удовлетворяющую дѣятельность въ народѣ или около него — оказались призрачными и смѣнились горькимъ разочарованіемъ, онъ все-таки останется здѣсь, въ деревнѣ, куда его прибили волны его прошлой жизни и куда его тянетъ уже не только «идея», но и какой-то слѣпой инстинктъ, тотъ самый, который заставляетъ отбившуюся овцу искать свое стадо. Стараясь объяснить это чувство, этотъ инстинктъ, онъ пространно развиваетъ популярна въ тѣ времена, но по существу невѣрную мысль, будто у насъ не было и нѣтъ «настоящей» — въ европейскомъ смыслѣ — аристократіи и другихъ «правящихъ классовъ», вѣками оторванныхъ отъ народа и выработавшихъ свою культуру, психологію, идеологію. Вспоминаетъ онъ по этому поводу «случайное» происхожденіе крупныхъ владѣній помѣщиковъ, жалованныя земли, демократическое происхожденіе многихъ громкихъ фамилій, откуда уже недалеко до утѣшительнаго вывода, что разложеніе высшихъ классовъ у насъ — дѣло легкое, выходъ оттуда не такъ ужъ труденъ, и тяготѣніе къ народу является не только внушеніемъ совѣсти или идеи, но и стихійнымъ влеченіемъ демократическаго инстинкта. Высшіе классы вышли изъ народа и, не успѣвъ отлиться въ законченныя и стойкія формы, уже разлагаются и выдѣляютъ изъ своей среды піонеровъ, инстинктивно тяготѣющихъ къ народу и стремящихся слиться съ нимъ. Далеко не идеализируя народа, относясь къ нему рѣзко-критически и иронизируя надъ тѣми «иллюстраціями», которыми народники «расписывали» мужика, видя въ немъ «идеальный типъ», балашовскій баринъ однако дѣлаетъ уступку властной идеѣ времени, когда говоритъ: «Онъ (мужикъ) такъ же изуродованъ, какъ и нашъ братъ съ краснымъ околышемъ; но знаете что?.. То тамъ, то сямъ изрѣдка мелькаютъ какія-то черты въ обиходѣ мужицкой