соціализма и порицая его пропаганду въ народѣ, Достоевскій въ то же время энергично, хотя и непреднамѣренно, поддерживалъ въ молодежи ту систему понятій и чувствъ, которая была психологическимъ основаніемъ революціонныхъ иллюзій нашихъ соціалистовъ. Для подвига, для отреченія отъ всѣхъ благъ земныхъ и принесенія себя въ жертву «идеѣ» народа еще мало сознанія нравственной отвѣтственности передъ нимъ, — необходимо обожаніе, нужна глубокая вѣра въ высокое достоинство, въ исключительное величіе «народнаго духа». Эту вѣру проповѣдывали чистые народники, но никто изъ нихъ не могъ сравняться съ Достоевскимъ фанатизмомъ и радикализмомъ въ ея исповѣданіи. Въ народнической проповѣди Достоевскаго было что-то безоглядное, изступленное, недопускающее ни уступокъ, ни возраженій, — а это и есть то самое, на что русскій «идейный» читатель всегда былъ падокъ… «Въ русскомъ народѣ,— писалъ Достоевскій въ томъ же февральскомъ No «Дневника» 1876 г., — нужно умѣть отвлекать красоту его отъ наноснаго варварства». — Вотъ тезисъ, который, напр., для Гл. Успенскаго требовалъ разныхъ оговорокъ и ограниченій, а для Достоевскаго былъ аксіомой, не нуждающейся въ доказательствахъ и только допускающею кое-какія поясненія, въ видѣ иллюстраціи. Въ качествѣ таковой онъ приводитъ (тамъ же) два воспоминанія: одно изъ своей жизни на каторгѣ, а другое изъ своего дѣтства, когда ему было 9 лѣтъ. Сперва нарисовалъ онъ дикую сцену расправы пьяныхъ каторжниковъ съ татариномъ, при видѣ которой ссыльный полякъ, товарищъ Достоевскаго по несчастью, сказалъ ему: je hais ces brigands! [79] . На Достоевскаго эта сцена произвела удручающее впечатлѣніе. Онъ вспоминаетъ: «Безобразныя, гадкія пѣсни, майданы съ картежной игрой подъ нарами, нѣсколько уже избитыхъ до полусмерти каторжныхъ, за особое буйство, собственнымъ судомъ товарищей и прикрытыхъ на нарахъ тулупами, пока оживутъ и очнутся, — нѣсколько разъ уже обнажавшіеся ножи, — все это въ два дня праздника до болѣзни истерзало меня. Да и никогда не могъ я вынести безъ отвращенія пьянаго народнаго разгула, а тутъ въ этомъ мѣстѣ особенно…» — И вотъ онъ забрался на свои нары, притворился спящимъ («къ спящему не пристанутъ, а межъ тѣмъ можно мечтать и думать») и погрузился въ воспоминанія. Ему припомнился одинъ случай изъ далекаго дѣтства, въ деревнѣ: однажды, гуляя въ полѣ, онъ испугался: ему померещилось, что кто-то крикнулъ: волкъ! — Проѣзжавшій мужикъ Марей успокоилъ ребенка: «Ишь вѣдь испужался, ай-ай! Полно, р о дный!.. Ну, полно же, ну, Христосъ съ тобой,