сознанія!..» (184). Разсказъ кончается такъ: «Одно и выходитъ — ври и живи! Вотъ какія феи стояли у нашей колыбели!.. Не мудрено, что и дѣти наши пришли въ ужасъ отъ нашего унизительнаго положенія, что они ушли отъ насъ, разорвали съ нами, отцами, всякую связь!» (192). Если дѣти «пришли въ ужасъ», значитъ — это было морально-здоровое и чуткое къ добру и человѣческому достоинству поколѣніе. Откуда явилось «оздоровленіе»? Кто «выпрямилъ» (говоря любимымъ выраженіемъ Успенскаго) «дѣтей»? Ужъ не Парамонъ ли юродивый? Все, что мы знаемъ о развитіи русскаго общества вообще и о появленіи массы лучшихъ людей изъ темной среды разночинцевъ въ частности, удостовѣряетъ насъ, что Парамоны юродивые и иныя родственныя имъ по архаичности явленія народной жизни тутъ ровно не при чемъ. А когда Успенскій говоритъ намъ, что впечатлѣніе, произведенное на него Парамономъ, осталось у него на всю жизнь, то мы объясняемъ это какъ иллюзію, какъ одно изъ яркихъ выраженій той навязчивой идеи о сродствѣ передовыхъ идеаловъ мыслящаго общества съ существомъ народнаго идеала, подъ властью которой жило, дѣйствовало, боролось и страдало поколѣніе 70-хъ годовъ. Въ примѣненіи къ данному случаю эта идея гласила, что, пусть Парамонъ невѣжественъ и теменъ, пусть онъ — явленіе архаическое, но его чистая совѣсть, его могучая вѣра, его героизмъ — огромная сила. Просвѣтите его, и эта сила получитъ иное — не юродивое — выраженіе, станетъ разумною, раціональною, прогрессивною, революціонною. Просвѣщеніе — дѣло наживное, совѣсти же не наживешь, если ея нѣтъ. Народъ, еще не-испорченный «буржуазною цивилизаціей», хранитъ остатки нравственнаго чувства, спасеннаго отъ временъ стародавнихъ, и въ этомъ — единственный вѣрный залогъ лучшаго будущаго. Это романтическое воззрѣніе было чрезвычайно распространено въ 70-хъ годахъ… Въ поискахъ за спасенной народной совѣстью протекла вся жизнь и дѣятельность Глѣба Успенскаго, который самъ былъ воплощенная совѣсть, болѣющая за чужіе грѣхи, за общественную неправду, за искалѣченіе личности человѣческой. И по пословицѣ: что у кого болитъ, тотъ о томъ и говоритъ, — о чемъ бы ни шла рѣчь въ сочиненіяхъ Успенскаго, о нравахъ ли «Растеряевой улицы», о «столичной ли бѣднотѣ», о «разореніи», о деревенскихъ порядкахъ и непорядкахъ, о «прижимкѣ», о «купонѣ», о «политикѣ» и т. д., — все это выходило не только изображеніемъ того, что есть, но также, и даже по преимуществу, исповѣданіемъ сложныхъ чувствъ и настроеній и скорбныхъ думъ художника, среди которыхъ громче другихъ звучала