и чиновникъ Печкинъ, который говоритъ: «Ну что такое желѣзная дорога? Дорога, дорога… А что такое? Въ чемъ? Почему? Въ какомъ смыслѣ?» Въ этомъ обществѣ одинъ только Михаилъ Ивановичъ, рабочій, у котораго произошло «просіяніе ума» и который поэтому былъ удаленъ съ завода, составляетъ оппозицію, защищая новые порядки. «Ага! Не любишь!.. А тебѣ хочется по старинному, съ кулечкомъ къ приказному черезъ задній ходъ? Заткнулъ ему въ глотку голову сахару — и грабь?» говоритъ онъ огорченному купцу. Михаилъ Ивановичъ не устаетъ обличать старые порядки и ихъ защитниковъ и возлагаетъ большія надежды на новые, на Питеръ и на нѣкоего Максима Петровича, живущаго въ Питерѣ.— «Пора простому человѣку дать дыханіе!» вопить онъ. «Дай въ Питеръ смахать, — я покажу!» — И «чугунка», которую проводятъ, представляется Михаилу Ивановичу какъ бы преддверіемъ новой эры: «Нѣтъ, братъ, не то время! Дай, чугунку обладятъ!» (247) — Чугунка — его idйe fixe. У него «на умѣ одна мысль, что съ открытіемъ чугунки ему совершенно необходимо съѣздить въ Петербургъ…» (249). Тревожному ожиданію этого открытія посвящена особая глаза («Въ ожиданіи чугунки»). — Михаилъ Ивановичъ — предтеча будущихъ «сознательныхъ» рабочихъ. И въ настоящее время, когда рабочій классъ въ Россіи уже выступилъ на путь организованной классовой борьбы, когда въ немъ возникаетъ уже своя — рабочая — интеллигенція по западно-европейскому образцу, — любопытно оглянуться назадъ и ближе присмотрѣться къ «сознательному» рабочему 60-хъ годовъ, когда положеніе рабочаго класса въ Россіи было особенно тяжело, — «Михаилъ Ивановичъ былъ человѣкъ, потерпѣвшій отъ отечественной прижимки въ тысячу разъ болѣе другихъ вслѣдствіе того несчастья, которое онъ опредѣлилъ словомъ «просіяніе ума»…» (248) — Прежде всего отмѣтимъ, что это просіяніе произошло не на фабрикѣ и не подъ вліяніемъ идейной интеллигенціи, которая бы стремилась вести пропаганду среди фабричныхъ рабочихъ. Да въ то время этой пропаганды и не было. Просвѣтилъ Михаила Ивановича кружокъ пьянствующихъ семинаристовъ, одинъ изъ которыхъ (Максимъ Петровичъ), племянникъ чиновника Черемухина (у котораго пріютился на кухнѣ безпріютный сирота Михаилъ Ивановичъ), однажды побилъ его за нѣкоторыя мошенническія продѣлки и этимъ «урокомъ» впервые пробудилъ въ немъ «нравственное чувство» и «сознаніе». Потомъ семинаристы обучили сироту грамотѣ и растолковали ему кое-что насчетъ «прижимки». Семинаристы, хотя и вели безпутный образъ жизни, но не были чужды духа протеста и освободительныхъ идей