2. Я не знаю, придумана ли фабула очерка или прямо взята изъ дѣйствительности. Послѣднее представляется мнѣ болѣе вѣроятнымъ. Но и въ такомъ случаѣ нельзя смотрѣть на очеркъ, какъ на воспроизведеніе частнаго случая, не представляющаго ничего типичнаго. Затѣя Михаила Михайловича въ своихъ существенныхъ чертахъ и въ особенности со стороны психологіи героя должна быть признана весьма характерною для того времени и для большинства, если не для всѣхъ предпріятій этого рода. Другой «піонеръ» могъ выбрать мѣстность болѣе удобную, могъ оказаться практичнѣе, но суть дѣла и его исходъ были бы все тѣ же. Успенскій прямо говоритъ, что «въ то далекое время попытокъ въ подобномъ родѣ, какъ извѣстно, было великое множество…» (195). Выраженіе «въ то далекое время» не должно вводить насъ въ заблужденіе: это, такъ сказать, гипербола, указывающая только на быстроту, съ которою прогорѣли и отошли въ прошлое всѣ такіе опыты, оставивъ послѣ себя впечатлѣніе чего-то пережитаго, что было и быльемъ поросло. Здѣсь же Успенскій, въ оправданіе Михайловъ Михайловичей, говоритъ, что «во всякомъ случаѣ источникъ, изъ котораго шли фантазіи, былъ чистъ», а неудача затѣй была неизбѣжна, потому что ре могли же Михайлы Михайловичи «такъ скоро порвать узъ и путъ прошлаго», именно — барскаго и крѣпостническаго прошлаго. Эта мысль, выраженная въ самомъ заглавіи («Непорванныя связи»), и составляетъ основную идею очерка. Отъ барина Успенскій переходитъ къ мужику (глаза III, «Подгородный мужикъ») и, указавъ на «непорванныя связи», мѣшавшія первому стать культурнымъ піонеромъ на американскій ладъ, говоритъ, что тѣмъ болѣе сильна власть прошлаго надъ мужикомъ. Надъ нимъ тяготѣетъ тяжесть всѣхъ 26-ти томовъ исторіи Соловьева, какъ образно выражается Успенскій (въ двухъ предшествующихъ главахъ). «Сколько наросло на немъ и вокругъ него, и подъ ногами, и сверху, и снизу, — словомъ, и въ немъ, и внѣ его — всякой дичи, паутины! Сколько валяется по пути его развитія всякаго гнилья, гнилья столѣтняго, обомшѣлаго, которое путаетъ, сбиваетъ съ толку и пути!» (195). Это иллюстрируется рядомъ чертъ, сгруппированныхъ въ этой главѣ и рисующихъ глубокую порчу народнаго быта, характера и міровоззрѣнія, — порчу, произведенную тяжелымъ прошлымъ и являющуюся въ настоящемъ непреодолимымъ препятствіемъ для успѣха всякихъ опытовъ въ родѣ описаннаго выше. Но сперва Успенскій высказываетъ еще одно соображеніе, клонящееся къ тому, чтобы заранѣе отпарировать возраженіе, что въ данномъ случаѣ «порча» можетъ объясняться близостью