— Тянет тебя в это стойло, как магнитом, казачонок, — пробормотал он.

— Угу, — подтвердил я.

— Про побег как рассказал? — уточнил Афанасьев.

— Да, что веревку перетер, — ответил я. — Лещинского разоружил, допросил, потом… ну… — я дернул уголком рта, — сам он на свой нож напоролся. В суматохе бывает и не такое.

Афанасьев уставился на меня, потом тяжело вздохнул.

— Напоролся, значит, — протянул он. — Ладно. А то, что Жирновского подстрелил, не стал говорить?

— Нет. Про это промолчал. Ну и Жирновскому меня обвинять не с руки. Он же так сразу признается в том, что нападение на вас — его рук дело. И стрелка ведь никто толком не видел.

— Вот и хорошо. Лишних кривотолков нам не надо. Клевцов трепаться не будет, но сам знаешь, мало ли кому обскажет, а там разойдутся слухи.

— Знаю, поэтому и помалкивал.

Штабс-капитан прикрыл глаза, чуть поморщился.

— Был бы ты взрослым… — тихо сказал он.

Он немного помолчал, потом снова посмотрел на меня.

— Ладно, с этим ясно. Думать надо, что теперь делать будем, — сказал он глухо. — Фельдшер Аристарх Игнатьевич ясно сказал: месяц, а то и два я лежачий. И это если без осложнений.

Он на секунду замолчал, глядя куда-то мимо меня.

— А еще есть у меня очень скверное чувство, — продолжил он, — что, пока я тут лежу, в Ставрополь уйдет бумага, из столицы. Жирновский человек влиятельный, организует. В верхах у него покровители серьезные. Захотят — спишут меня к чертям собачьим со службы по здоровью.

Я дернулся.

— Да какая вам пенсия, Андрей Палыч, — выдохнул я. — На вас еще пахать и пахать.

Он глухо рассмеялся, кашлянув.

— Вот и я так думал, — сказал он. — А на деле… Я кто такой? Мелкопоместный дворянин без поместья. От батюшкиного имения в Орловской губернии только запись в архиве осталась. За долги его забрали, старый дом продали, еще когда я в училище пошел. Родни нет. Все, что у меня есть, — мундир да сабля. Всю жизнь, почитай, на службе. По штабам, казармам, этим вот горам… — он устало махнул рукой. — А если снимут, так и… Пенсия малая, чин у меня небольшой, хозяйства нет.

Он отвернулся к стене, замолчал. Я смотрел на его профиль и понимал, что для него это не просто слова. Человеку сорок с небольшим, а он уже внутренне примеряет судьбу списанного ветерана.

«Знакомая песня», — подумал я.

— Вот что, Андрей Павлович, — сказал я после паузы. — Если так случится, что вас в отставку отправят, не сидите вы в своем Орле. Приезжайте к нам в станицу.

Он повернул голову, прищурился.

— В Волынскую, что ли? — хмыкнул он.

— Ну да, — кивнул я. — Дом у нас большой, заняться будет чем. Людей мало, а дел — вагон. Место для вас точно найдем, и к делу пристроим, и атаман Строев к вам хорошо относится, поможет. Не сомневайтесь.