А еще она сдружилась с бывшей хозяйкой, которая служила жрицей в храме Немезиды Наказующей. Асия, рабыня верная, как-то упросила ее туда свозить. Хотела о милости богиню молить, чтобы не избегли возмездия те, кто ее мужа и сыновей убил. Феано тогда чуть в обморок не упала, когда жуткую птицу с пальцами вместо лап увидела, но потом не поверила своим глазам. Электра, дочь Агамемнона, царевна микенская, прямо перед ней гимн богине поет. Они даже обнялись на радостях. Ведь у Электры здесь ни единой души знакомой нет. Только Феано. Так вот они вместе в этот поход и ушли. Феано денег нашла и наняла корабль, а царица Креуса им письма к архонтам дала и два десятка стражи. Брат Электры, царевич Орест, прятался в далекой Фокиде, у подножья горы Парнас, и он вошел в положенные лета, чтобы вести войско в поход. Серебра у Феано на первое время хватит, а там воины сами себе пропитание найдут, а царю добычу.

Они с Электрой сели на корабль ровно в тот день, когда Абарис уплыл на Родос выкупать господина. Сама царица Креуса проводила ее, расцеловала на прощание и велела поспешить. А не то ветра вот-вот сменятся, а на море придут осенние шторма.

Так и не увидела я господина своего, — с тоской подумала Феано, окинув взглядом опостылевший городок.

Рыбацкие хижины, облепившие подножье горы с акрополем, вдруг навеяли ей воспоминания, казалось бы, прочно похороненные под пережитым за прошедшие годы. Феано разглядывала голых детишек обоих полов, носившихся по берегу с истошными визгами. И ведь и она так бегала, прячась в рыбацких сетях от соседских мальчишек, которые доводили ее до слез. У нее тогда уже грудь появилась и волосы на лобке, а мачеха все никак не давала куска полотна на хитон. Говорила, что и так пока походит ленивая падчерица.

— Если есть справедливость на свете, то ты уже сдохла, тварь, — с нешуточной надеждой в голосе прошептала Феано. — Ахейцы, говорят, хорошо по Лесбосу прошлись. Надеюсь, достали тебя.

Она давно не вспоминала семью. Отец уже точно умер. Он и тогда не жилец был. Хромой, тощий до того, что ребра грозили кожу проткнуть, болезненно желтоватый, с выпяченным животом, которые душил его так, что он даже на спине спать не мог.

— Да, умер уже, — уверенно сказала Феано. — Надо жертвами почтить его. Хоть и дерьмо он был, а не отец. Мачехе во всем потакал. То ли дело господин наш свою дочь любит. Что же я, дура, в Спарте ему отказала? Родила бы уже давно, жила бы сейчас во дворце и горя не знала. Такого мужика на пьяницу Менелая променяла. И где были мои глаза? Э-эх! А теперь, не приведи боги, отправят меня в Египет, двухсотой женой, и буду я там на стены своей комнатушки любоваться и выть от тоски, пока не сдохну в одиночестве. Чужая всем, да еще и лысая, как коленка. Не хочу! Лучше умереть, чем волос лишиться.