За разговорами мы как раз дошли до обелиска, стоящего в центре кремля, и я сумел в подробностях рассмотреть растущий из земли монумент. Именно так — растущий, а не построенный или возведённый. Казалось, он словно древесный росток пробился сквозь плитку и тянулся к солнышку, раздвигая её в стороны. Ориентация граней была такой же, как и у старшего брата, а по всей длине сверкали знаки.

Символы проступали сквозь хрустальную поверхность, выплывая из глубины и становясь всё более чёткими, пока не вспыхивали на самой границе, затем какое-то время плыли вверх или вниз, а потом гасли, чтобы через мгновение смениться другими. Завораживающее зрелище, кажется, не останавливалось ни на мгновение, но…

— Жаль, что ни слова не понятно, — с досадой проговорил я, покачав головой. — Вот бы их расшифровать…

— Если сумеете, то вперёд, — улыбнулся Филинов, махнув на обелиск ладонью. — Нашим братьям по ордену удалось понять некоторые значения, но лишь несколько, что повторялись цикл за циклом. Но куда больше информации мы получаем от самого обелиска в момент инициации. Можете положить ладонь на поверхность.

После его слов стража расступилась, освобождая путь к одной из граней, но ровно на столько, чтобы пройти мог один человек. Ольга, приободряя меня, улыбнулась, Владимир с интересом наблюдал, как я буду действовать, а Данила откровенно насмехался, явно зная что-то неприятное, но не спеша объяснить в чём дело.

— Ну, терять мне всё равно нечего, — пробормотал я сам себе под нос, после чего подошёл к камню и приложил к нему ладонь.

Первое ощущение — монолит оказался тёплым, даже слегка горячеватым, но не до такой степени, чтобы хотелось отдёрнуть руку. Ещё спустя мгновение на плечи надавила жуткая тяжесть, голову будто сдавили тисками, а спустя всего миг я почувствовал, как рядом рычит детёныш грозового тигра. Это был не звук, а словно вибрация, проходящая через тело. А затем я прозрел.

Передо мной был не простой камень, а живое существо, тысячами золотых нитей пронзившее всех стоящих рядом. Опутывающее их, привязывая к себе, и одновременно дающее им защиту. Я дёрнулся, но ладонь будто приросла к поверхности монолита. Тогда под всё нарастающее рычание тигрёнка я сам зарычал сквозь стиснутые зубы и, перехватив запястье второй рукой, упёрся обеими ногами. Преодолевая боль сдираемой заживо кожи, я выдернул ладонь из захвата.

Последнее, что я успел почувствовать — как ударился спиной о плитку, а затем перед глазами всё потемнело, но лишь для того, чтобы спустя мгновение перед глазами прямо сквозь закрытые веки начали проступать те же непонятные символы, что и на поверхности обелиска. А затем они сложились в знакомые золотые буквы.