— Олег Николаевич, я хотела увидеть вас, — произнесла она фразу, которая вызвала у меня изумление. — Я слышала, как вы поёте романсы. Мне очень понравилось.

Я тут же лихорадочно стал соображать, каким образом Галина Леонидовна могла услышать моё пение? Ведь в ресторан «Архангельское», когда там праздновали день рождения Марины, она не приезжала. По крайней мере, я не видел её. Но тут же меня осенило. Я вспомнил, что читал о том, что столики в этом ресторане были буквально нашпигованы «жучками». Возможно, Брежнева сумела услышать моё исполнение, благодаря прослушке.

— Спасибо, я польщён, Галина Леонидовна, — выдавил я из себя эти слова, пытаясь справиться с волнением.

— У вас очень приятный баритон. Я бы хотела, чтобы вы спели для меня. Мне очень нравятся цыганские песни.

И тут я заметил прожигающий меня насквозь взгляд Бориса Буряца, на его лице отразилась вся гамма чувств: от ревности до ненависти.

— С удовольствием, Галина Леонидовна.

— А вы здесь что-то конкретно ищете? — мило улыбаясь, она продолжила задавать вопросы.

— Да. Мы с моей ученицей занимаемся закупками для нашего школьного спектакля.

— Ах, вы учитель⁈ И какой спектакль вы решили поставить?

— Мы хотели поставить пьесу Брехта «Трехгрошовая опера», к юбилею писателя.

— Как это замечательно, Олег Николаевич. Мне хотелось сделать вам небольшой подарок. Может быть, гитару?

— Нет-нет, Галина Леонидовна, — от внимания этой дамы хотелось провалиться сквозь землю. — У меня хорошая гитара, цыганская, старинного мастера.

После этих слов я вообще пожалел, что ляпнул эти слова, не подумав, лицо Бориса окрасилось в бордовой цвет и казалось, он вытащит кинжал и прирежет меня прямо тут. Но вместо этого он громко запел одну из самых известных цыганских песен:

Эй, ямщик, гони-ка к «Яру»,

Эх, лошадей, лошадей, брат, не жалей.

Тройку ты запряг, не пару,

Так вези, брат, веселей!

Спеть это я мог не хуже, голос у Буряца оказался не такой уж сильный, Борис лишь форсировал его, широко открывая рот, манерно разводя руками и создавалось ощущение, что поёт настоящий оперный певец, но я немного разбирался в этом и понимал, что это лишь иллюзия. Перед глазами мгновенно промелькнули картинки: грязно-розовое здание гостиницы «Советской», где в начале шёл подъезд, украшенный бронзовым литьём — вход в «Яръ», сам ресторан — белый рояль, хрустальные люстры. И все это перекрыла сцена из фильма «Ширли-мырли», когда Гаркалин-Алмазов восклицает: «Я — потомственный цыган, я — руководитель табора…» И это показалось таким смешным, что я едва сдержал улыбку.