Или взять, к примеру, его боевых товарищей. Лёлю взял на воспитание Малыша еще дитем, из чужой семьи, а отношения у них — как у родных отца и сына. Вот и в случае с мадемуазель де Купе: даже если дозорный не возьмет на себя ответственность, есть шанс, что рано или поздно все равно найдется кто-нибудь, кто примет этого ребенка как родного — тот же д’Армаль-Доре, например.

Действительно, ничто не мешало Ля Мюрэну подготовить это бегство с целью укрыть беременную любовницу от скандала и пересудов. Никто и ничто — кроме де Бреку и его отряда, внезапно вмешавшегося в намеченный план. «Только не делай вид, чтодействительно не помнишь!» — эти слова Светлый произнес в Амьенских садах в ответ на вопрос, за что же он мстит барону. Неужели все складывается? Неужели все так просто? Дозорный прикрывал последствия своего недостойного поступка, какой-то низший Темный ему в этом помешал — отсюда и ненависть?

Нет. Никуда не годится. Де Бреку и сам себе не верил. Что бы там ни случилось между Ля Мюрэном и Купе, Светлый не оставил бы ее, пьяную или одурманенную, посреди улицы, ночью, в отдаленном квартале. Он бы, скорее, самолично привел ее домой и попросил у дядюшки благословения на брак — у Светлых поголовно наблюдается подобная тяга к самопожертвованию.

Что-то тут не так. Де Бреку подумалось, что надо будет непременно разобраться в этом деле до конца, как только появится шанс.

* * * С довольной улыбкой смотрел он, как пламя лижет неподатливый пергамент; и в эту минуту он воистину ощущал себя самым могущественным человеком во всем государстве Французском. Ничто не ускользало от его глаз, ничто не миновало его, он держал в своих руках все судьбы, даже судьбу короля Франции. Морис Дрюон, «Узница Шато-Гайара»

— Мне не нравится ваш взгляд, Бреку! — подняв глаза от бумаги, ворчливо произнес Ришелье. — Уж не осуждаете ли вы меня?

— Я не смею осуждать вас, монсеньор.

— Может быть, вам жалко королеву?

— Не в моих привычках жалеть кого-либо из ваших недоброжелателей, — невозмутимо ответил де Бреку.

— Это правильно, сын мой, — кивнул кардинал. — А если вы когда-нибудь вдруг усомнитесь — вспомните то, что я вам сейчас скажу: я никогда не наказываю невиновных. Даже если бы речь шла о супружеской измене, я бы и пальцем не пошевелил в таком случае. Но Анна задумала измену государственную, и я — как первый министр Франции и преданнейший слуга его величества — не мог оставаться в стороне.

— Но все уже закончилось! — заметил барон.

— Ах, друг мой, как же вы наивны! — Ришелье поставил локоть на стол и подпер ладонью подбородок. — Разумеется, Анна напугана и подавлена, но это не означает, что она не вернется к своему плану, когда все страсти улягутся. Один кандидат ускользнул — так что же мешает ей найти другого? И вот на этот случай я должен быть уверен, что у меня имеется оружие против королевы. Камер-фрейлина мадам де Ланнуа сообщила через Рошфора, что именно находилось в шкатулке, которую Анна отдала Бэкингему. А были там алмазные подвески — подарок его величества, между прочим! Каково, а? Дарить любовнику то, что подарил августейший супруг! Верх лицемерия. И если в следующий раз мои попытки противостоять интригам королевы окажутся менее удачными, мне необходимо иметь на руках доказательство интриги уже раскрытой. Потому-то вы и отправляетесь в Лондон. Письмо, которое я сейчас пишу, вы отвезете Люси Хэй, графине Карлайл. Она была любовницей Бэкингема до прошлого месяца, до самого его отъезда в Париж. Не думаю, что ей понравится то, как герцог развлекал себя во Франции в обществе Анны Австрийской и Марион Делорм.