открытой панели. Прикосновение было не агрессивным, а скорее направляющим, как к заблудившемуся. — Мы делаем, Те, — сказал Ван дер Вегт спокойно, но с недвусмысленной твердостью. — Мы делаем все, что в наших силах, по проверенным протоколам. Рисковать всей системой ради гипотетической угрозы, которую мы не можем даже определить… это не решение. Это отчаяние. — он посмотрел на Чина. — Дэвид, вызови Алексея на подмогу. Тут кое-что надо проверить… и зафиксировать повреждения, если они есть. Панель АПИ требует внимания. Чин молча кивнул, уже доставая компактный комлинк из кармана. Его лицо оставалось непроницаемым. Он видел не человека на грани срыва, а поврежденный узел, требующий ремонта и последующего анализа причин отказа. — Пойдем, Те, — Ван дер Вегт мягко, но настойчиво повел ошеломленного инженера ТСН прочь от злополучной панели, вглубь отсека, где было тише. — Пройдемся. Подышим. А потом… потом поговорим с Лейлой. Хорошо? Просто поговорим. Его голос звучал устало, но в нем не было осуждения. Было понимание. Он сам чувствовал этот гнет. Но его долг — сохранить корабль работоспособным. И это включало сохранение рассудка его команды. Хрупкая система «Светлячка» трещала не только по швам корпуса, но и по швам человеческой психики. И инженерный отсек стал эпицентром этого нового кризиса, где паяльник и скальпель разума были бессильны против призраков «Сигма-Омега». Гул систем вокруг казался теперь насмешкой над их тщетными попытками спрятаться от непостижимого. * * * Тишина в лаборатории Прии Вадхвы была иного качества. Не благоговейная, а гнетущая, мертвая, нарушаемая лишь навязчивым гулом охлаждающих серверов и едва слышным шипением голографических проекторов. Воздух здесь пах не озоном перегрузок, а стерильностью, химическими реактивами и… пылью отчаяния. Столы были завалены не инструментами, а призраками катастрофы: фрагментами виртуальных моделей, кристаллическими структурами, застывшими в цифровом предсмертном крике, и бесчисленными дисплеями, испещренными формулами, упершимися в стену непонимания. На центральном экране, огромном и холодном, во всей своей невозможной гладкости вращалась пробоина объекта Альфа-1 — черная дыра в самой ткани реальности, выжженная память материи. Прия Вадхва стояла посреди этого храма разбитого разума, спина неестественно прямая, как струна. В ее руках — планшет, последний отчет ГЕЛИОСа о спектральном анализе границы аннигиляции. Пальцы сжимали тонкий пластик так, что костяшки побелели, а экран трещал под давлением. Ее обычно