Звягинцев сидел во главе стола, руки сцеплены перед собой, костяшки белые от напряжения. Его спина была прямая, поза выверена годами службы, но в глазах, уставших и жестких, читалась тень нечеловеческой усталости и груза решения, ложившегося на его плечи. Напротив — Кенджи Такахаши, его лицо, как всегда, было маской вежливой отстраненности, но за светоотражающими очками мозг работал с бешеной скоростью. Слева — Лукас Ван дер Вегт, главный инженер, его пальцы нервно перебирали невидимые клавиши на краю стола, взгляд устремлен в пустоту, где прокручивались схемы и расчеты нагрузок. Справа — Раджив Ийер, йог и нейрофизиолог, сидел с невозмутимым спокойствием, его глубокий взгляд скользил по лицам присутствующих, считывая микродвижения, пульсацию вен.

— Время, господа, доктор, — голос Звягинцева был низким, хрипловатым, как будто пропущенным через стальную трубу. Он не повышал тона, но каждое слово падало с весом свинцовой гири. — Первые сутки прошли. Шок… принят. Иллюзий больше нет. Мы не первопроходцы. Мы — разведчики. В потенциально враждебной темноте. Протокол «Тишина» активирован. Земля теперь — лишь точка приема пакетов «Эхо». Не родина, не дом. Приемник. Наша задача проста: добраться до Тигардена. Собрать данные. Вернуться. Живыми. И тихо, — он сделал паузу, дав осознать последнее слово. — Теперь о выживании здесь и сейчас. Штатный протокол крио-ротации: три бодрствующих, пятнадцать в стазисе. Ротация раз в четыре месяца. Я это меняю.

Он легким движением пальца активировал голограмму над столом. Возникла схема «Светлячка» — стремительный черный корпус, подсвеченные синим криокапсулы в кормовой части, красными точками — ключевые посты управления.

— Предлагаю новую схему: шесть бодрствующих. Двенадцать в стазисе. Ротация каждые восемь месяцев.

Тишина в каюте стала еще глубже, почти осязаемой. Звягинцев обвел взглядом присутствующих, его глаза, холодные и оценивающие, задержались на каждом.

— Аргументация, — продолжил он, и его голос обрел ту самую стальную интонацию, которая не допускала возражений, но требовала понимания. — «Светлячок» — больше не исследовательское судно. Теперь он — наша цитадель. Единственная крепость в абсолютной, враждебной пустоте. Наш щит. Наше оружие. Наш мир. Мы отрезаны. Любая нештатная ситуация — сбой ВКН-1, микротрещина в корпусе от космической пыли, сбой систем жизнеобеспечения под этой проклятой тяжестью, любая аномалия на сенсорах, любая… находка… потребует немедленной, слаженной реакции. Троих — недостаточно. Цитадель в пустоте требует больше глаз и рук. Мы не можем позволить себе роскошь глубокого сна для большинства, когда каждая секунда молчания — наше оружие, а каждая тень на сканере — потенциальная угроза. Риск ошибки ГЕЛИОСа? Есть. Риск, что трое просто не справятся с кризисом до пробуждения остальных? Неприемлемо высок. Пробуждение в кризисе из-за нехватки рук — самоубийство. Шестеро на вахте — это необходимый минимум. Минимум для поддержания боеготовности всех систем, для непрерывного, вдумчивого мониторинга «Тишины» — не просто отсутствия сигналов, а анализа помех, ложных срабатываний, любых отклонений от фонового шума. Минимум для сохранения человеческого контроля над кораблем в любой момент. Мы теперь можем надеяться только на себя и на тех, кто бодрствует рядом. Предлагаю увеличить численность экипажа на вахте вдвое: шесть бодрствующих, двенадцать в стазисе, ротация каждые восемь месяцев. Да, это тяжелее для вахты. Восемь месяцев в этой усиленной тишине, под гнетом знания. Но это повышает шансы на выживание всех.