Стряхнула его руку, ощущая зуд в местах прикосновения, я почти поняла, как сейчас повести себя в соответствии с правилами диагноза так, чтобы он отодвинулся, чтобы исчезло это звенящее напряжением ощущение, когда он так близко, прямо за мной и стоит чуть отклониться спиной назад…

Мысль испугала. Кирилл прав, смелости больше разума, но ведь и дотоле страх был знаком. Бояться это нормально. При таких замутах особенно. Ненормально вот это — допустить подобную мысль отклониться плечом на его грудь, когда бурлит все напряжением, когда вспарывает им же, когда понятно, что он потенциальный палач. И не только мой.

— Обожди, Андрюш, — едва-едва слышный шепот позади и передо мной на столешницу ложится чистый лист формата А4 и перьевая ручка поверх. — Напиши мои фамилия-имя-отчество.

Мое движение к рассыпанным по столешнице медикаментам, его краткий перехват и на мгновение переплетение его пальцев с моими холодными, от которых он тут же отстранил руку, ровно потребовав:

— Анохин Константин Юрьевич. Напиши эти три слова, Женя.

Тахикардия, дыхание тоже ускорено, но я его контролировала, не контролируя только то, что сейчас происходило вокруг меня. Казалось, воздух должен рябить от напряжения, стягивающего органы внутри. Стремясь избавиться от этого, прекратить, быстро ручку в немеющие пальцы и из-под моей руки его имя в углу листа. Резко, в большинстве своем неразборчиво из-за привычно сильного наклона и выраженной угловатости букв. Это основная причина почему мои конспекты никогда не просили в институте, ибо хрен разберешь, что написано.

Отложила ручку, чувствуя, как разливается тяжесть в воздухе. Я сделала, что он хотел, но он не отодвинулся. Он все еще близко, очень близко ко мне..

Паника расцветала буйным цветом, а инстинкт самосохранения требовал не шевелиться. Костя, подхватив ручку, вывел свое имя под моей строчкой. Мой взгляд за написанными словами и мысли парализовало.

Так же скошено, так же резко и с нажимом. Разница была лишь в величине букв. У него крупнее и все буквы в словах связаны между собой, когда у меня были отдельно стоящие, но сходство почерка было явным. Отчетливым. То, что это именно сходство почерка, а не его попытка закосить под мой, было понятно сразу, ибо он писал быстро, не примериваясь, движения автоматические. Перевернул лист — ксерокопия моего заявления заведующему с просьбой отпустить меня в лечебный отпуск на выходные.

Снова повернул лист и, взяв ручку, выводил ровно то же самое и тем же почерком: «заведующему третьего отделения С.Т Шишкову». Моим почерком, измененным, но таким узнаваемым в стилистике и там не было цепляющей глаз неестественности. Вот такой, которая случается, когда человек пытается скопировать чужую руку и у него прорываются свои собственные доведенные до автоматизма движения, что и делают провальными попытки скопировать идентично.