стягивает все внутри, ибо супротив того, что он говорил, он не испытывал ни торжества, ни удовольствия. Что-то происходило в нем и это что-то шло едва заметными тенями в этих глазах. Как будто ему ставилось хуже от того, что он… выигрывает. — Пока у меня нет никаких новостей о Денисе, лишь моя твердая и на девяносто девять целых и девять десятых уверенность, что он жив. Парень чрезвычайно не глуп, в лобовые атаки он не идет, ведь никто из группы так и не понял, что он провел диверсию во время работы, и Согрин ничего не понял. А потом, тоже девяносто девять целых и девять десятых процента, что Денис надавил на слабость коллекционера: ты — редкий экспонат, который может пригодится при разрушении системы, коли сей маневр сейчас не удался. Ведь икс любит тех, что на вес золота, так он тебе сказал? Денис знает, на что давить в идее фикс мистера икс. Поэтому тот экстренно и самолично поехал вытаскивать тебя. Поэтому он, чтобы не привлекать внимания, убрал инфарктом Согрина, сдавшегося на середине. К такой партии нельзя привлекать внимание громкими убийствами, а тут сердечко прихватило, да с кем не бывает… Я думал, что Костолом псих, но здесь… это ювелирная работа. Таких ювелиров очень мало и круг поиска сужен, значит, весь этот клубок будет распутан весьма скоро. — Он вновь отвел взгляд на кружку.

— Кость? — я придвинулась с креслом ближе, сжимая его колени, вглядываясь в слегка бледный профиль. Что-то не так… что-то кардинально не так, вопреки всему сказанному.

Секунда, вибрация его мобильного и взгляды на экран одновременно, где высветилось сообщение, запустившее сбой в учащенный ритм моего сердца и заставившее капо ди капи твердо сжать челюсть:

«У Костолома инсульт. Не вытащили. Перезвони, как прочтешь».

Следом:

«Пожалуйста».

Сообщение от младшего сына, минувшей ночью едва не пристрелившего отца. Биологического. Того самого, прошившего меня взглядом и, блеснув безумием в глазах, удивившегося сексуальной девиации, посчитав, что Рика делится своей женщиной со своим братом. Удивившегося не столько этому, сколько тому, что есть рычаг давления. Вскинувшийся, когда его прижимали к полу. Рычаг, не завязанный в империи и на который можно надавить в приступах психопатии, не опасаясь, что посыпется структура. Единственное слабое место и полный контроль над тем, кого «и убивать не хочу, а творишь херню совершенно»… Последняя капля Кости, не отреагировавшего на «сексуальную девиацию», глядя как один названный сын поднимает с пола другого названного сына. Мне кажется, он решил все именно в тот момент, и решение было уже твердо, когда он окровавленными пальцами тронул руку Аркаши, призывая не пополнять стан живых, которых мучают мертвые… когда он сказал единственное, что укрепило брешь в обороне безумия Костолома. Ту самую брешь, рожденную Костей, когда он приказал Аркаше стрелять, а позже попытался расширить эту брешь упомянув Тису, но, очевидно, адекватность против безумия не сыграла, и… последовал инсульт…