его теми же гвоздями в те же дырки. Провозился целый день. К закату Веня нашел Павлика за своим мольбертом лессировочно наносящим на холст слой полужидкой французской умбры из раздавленного тюбика «Лефран и Буржуа». – И для чего же это мы делаем имприматуру на старинном полотне и ворованном подрамнике? – поддел его Веня, трепля по кудрявой голове. – Для будущей Веры, – ответил Павлик, гордо выпятив нижнюю губу. – Дядь Вень, прости, я расчекрыжил твой старинный пейзаж. Но я натяну его на новый подрамник. А этот мне оказался нужнее… – А не пытаемся ли мы сделать копию, чтобы за баснословные бабки продать его на «Кристис» или «Сотбис»? – засмеялся Чумаков. Павлик не понял ни одного слова. Он не знал, что такое «Кристис» или «Сотбис». Он не был знаком с некими «баснословными бабками». Он свою-то родную бабку из-под Ленинграда видел всего один раз в жизни, когда она с солеными огурцами приезжала на Новый год. Однако именно эту Венину фразу ему пришлось вспомнить сорок лет спустя. И убедиться, что предсказания Чумакова сбываются.

Часть 2

Часть 2 Глава 12 Океаны и материки Боже, как Архип в нее влюбился! С первой минуты, с первого контакта, который они установили, направив зрачки друг на друга. Никогда никого в своей жизни, ни одну женщину, ни одного ребенка Архип Георгиевич Мустакас так не любил. Он, дожив до шестидесяти лет, полагал, что любить не умеет в принципе. И придумал теорию особой расы, у которой напрочь отсутствуют чувства к себе подобным. Прадед Архипа, по семейной легенде, был потомственным греком, семья его жила на Крите, в Ираклионе. Да вот случись, на пороге двадцатого века потерял прадед разум от русской княжны, случаем в их краях оказавшейся. Женился, уехал в Россию, расположился в усадьбе под Астраханью, носил широкие штаны и сапоги с высокими голенищами, ловил с крестьянами рыбу, ухлестывал за дворовыми девками, многих, как гласит предание, обрюхатил. Княжну разлюбил. Она, правда, успела родить ему сына Азариаса, который подался в юристы, но души был тонкой и здорово рисовал на досуге. Заросшие камышом берега, кувшинки на подернутой ряской воде, утки с лоснящимся сине-зеленым горлом, рыба, хватающая ртом воздух в ведре пожилого удильщика. Картины деда Азариаса на стене Архип помнил с детства – с хрущевской двушки, в которой жил с мамой и младшим братом от отчима. Судьбу прадедовой усадьбы история закрасила широким мазком. Хозяев в революцию изгнали, в комнатах и гостиных расположился большевистский штаб. Дед примкнул к новой власти, женился на простой бабе из профсоюза ткачих. Вскоре ее бросил, но успел родить сына Георгия – тот тоже баловался красками, писал Волгу, рыбаков, лодки, сети с играющей в предсмертной агонии рыбой. Хотя и работал сталеваром. Жену Георгий по семейной традиции оставил вскоре после рождения сына Архипа. Мальчик, появившийся на свет среди картин на рыболовецкую тему, просто вынужден был унаследовать оба дара: бросать женщин и живописать картины. Но если отцы-деды рисовали для души, в свободное время, Архип решил, что своим талантом ни много ни мало покорит мир. «Я буду повешен в Лувре!» – говорил он направо и налево. Среди работ, которые он представил, поступая в Ленинградскую художественную академию, помимо прочего, был натюрморт с графином водки, обрезанным лимоном и бьющимся на разделочной доске астраханским карпом. Карп хватал воздух и извивался, как живой. Приемная комиссия сочла, что это весьма недурно, свежо, самобытно, и Архипа приняли. Среди студентов Архип распространил слух о своей редкой греческой родословной, где по мужской линии всякий