А между тем, в разных концах залы, посреди возраставшего шума, начинали стучать ножами по тарелкам и требовали молчания для выслушивания спичей. Старый комендант кричал и стучал в тарелку громче всех. Наконец он встал, проговорил: «За благоденствие России и за здорово русского царя!» — поднял кверху бокал и прокричал «ура!!!» с таким рвением, что, казалось, стекла зазвенели в рамах. Капитан «Ретвизана» встал в свою очередь и ответил тем же. Эти два спича были сигналом для всего общества. Каждый стучал ножом в тарелку, вставал, говорил что-то, — иногда очень несвязно, — и давал место другому; случалось, что несколько человек вставали и говорили в одно и то же время. Изо всех спичей у меня остался в памяти один только:

«Милостивые государи, мы пили здоровье правителей, войска, дружественного нашего союза. Позвольте предложить еще два тоста: во-первых, выпьем за здоровье тех честных, знаменитых людей Дании, которые прославили ее еще больше, чем прославило оружие; во-вторых, выпьем за здоровье одного чувства... Слово для выражения этого чувства принадлежит Германии; но с тех пор, как мы в Дании, мы не хотим этому верить... Нам кажется, что как слово это, так и самое чувство, принадлежит, скорее, Дании и немцы переняли их только у датчан... Господа! Я предлагаю здоровье Торвальдсена и здоровье датскогогемюта!»

Спич покрыт был рукоплесканиями.

— Ура! Ура! — кричал громче всех маленький комендант.

В той же зале вечером должен был произойти бал. Чтобы дать время убрать столы, подлить масла в лампы на люстрах и покурить духами (в чем, сказать мимоходом, чувствовалась большая потребность), — распорядители обеда предложили гостям сделать маленькую прогулку по окрестностям. Все коляски, находившиеся в городе, и даже, кажется, по окрестным хуторам, были заранее приготовлены и ожидали нас на улице.

Во время усаживания произошло маленькое смятение. Каждый датчанин хотел непременно сесть с русским; русские разделяли то же желание. Но так как в глазах многих представителей той и другой нации, вследствие слишком частого повторения тостов, путались цвета мундиров, — дело было нелегко уладить. Датчанин, сидя в коляске подле русского и обнимая его одною рукою, часто другой рукой держал кучера и кричал во все горло: «Стон, не сметь ехать! Я хочу ехать с русским!..» и т.д.

На мою долю пришлось ехать с моими соседями — камергером и губернатором; с нами уселись еще два датские офицера; но они не в счет: с самого начала дороги головы их вывесились из коляски, и их не переставалотравить жесточайшим образом (вы видите, я начинаю уже привыкать к морским терминам).