Чья-то злая шутка, оставшаяся на втором этаже, даже мне — человеку с большим жизненным опытом, показалась крайне жестокой. В кровати, средь пустых пузырьков из-под снадобий и прочего, едва слышно постанывая, звала своих детей слепая, немощная старуха. Её белые как сама луна глаза глядели в потолок; дряхлые худые руки средь валявшихся в её постели пузырьков пытались отыскать хоть один наполненный. Судя по виду тел внизу, их убили дня три назад, вслед за чем кто-то глумливо поднялся сюда, а после высыпал на старуху полный рюкзак самых дешёвых и невостребованных местных зелий, коими и питалась всё это время не имевшая сил подняться женщина.

— Йозеф, Йо-зеф… — Едва слышно звала мать убитого сына, раз за разом повторяя его имя. «Не повезло тебе, мать» — подойдя к ней и взяв за протянутую руку, подумал я.

Лицо старухи испуганно сморщилось. Старые пальцы, пройдясь по моей ладони, быстро определили, что перед ней стоял не её сын. Мёртвые белые глаза уставились на меня, вызывая мурашки и дрожь по всему телу. — По-мо-ги… — По слогам прошептала старуха.

И я помог, так, как умею.

Лезвие с точностью до миллиметра вонзилось прямо в сердце. Теперь, не взирая на то, кем она была при жизни — хорошим или плохим человеком, старуха могла претендовать на место в раю рядом со своим сыном, ведь, как говорилось в одном стихотворении: «Лишь убиенных щадят, отпевают и балуют раем»*. «И за право отправиться туда, порой приходится подождать» — Глядя, на только-что убитую мной, подумал я.

Была ли она хорошим человеком? Кто знает. Хотел ли я убить её? Нет, но и оставлять едва живую старуху, рассчитывая на милость средневекового мира, я не мог. Так пусть лучше в новом мире проклинает она меня — своего убийцу, чем, мучаясь, помирает в этом от голода, холода и своих болезней.

Второй этаж, помимо нескольких закатившихся под кровать колбочек, так же был обчищен. Из местных богатств — разве что несколько листов пожелтелой бумаги, да волшебное перо, подобное тому, которым я пользовался в академии.

Не побрезговав взять оставленную нападавшими сумку, я скинул туда пергамент и флаконы, вслед за чем, вернувшись на первый этаж и заглянув на кухню, собрал всё доступное железо, коим можно было колоть, рубить и протыкать.

Ждавшая всё это время снаружи Хома, увидев меня, хотела что-то спросить, но всё так же приставленный к губам палец ту остановил. Всё, что нужно, я ей итак скажу, и она, кажется, наконец-то стала это понимать.

У деревянных ворот, являвшихся слабым местом любой стены, горело пять разной яркости огней, по одному на «башнях-близнецах», расположившихся над воротами. Один — непосредственно у самих ворот, где сейчас ровным счетом никого не было; один, более яркий и, похоже, магический — у некой коморки; и один, по-видимому, принадлежавший караулу у конюшни. Итого: пять источников света, четыре потенциально опасных группы. Бьянка говорила о месте, где рабы ждут, когда за ними прибудет наниматель. Вряд ли для удобств «товара» стали зажигать магические светильники или тратить масло для факелов. Скорее всего, их, напихав как килек в бочку, закрыли в каком-нибудь сарае. Как по мне, для этих целей подошла бы и конюшня, но увы. Дав все нужные Хоме указания, я в первую очередь проверил ту. Вместе с лошадьми, устроившись на соломке поудобней, дрыхла и играла в карты беспечная стража. Окон в конюшне не было, выход так же только один — тот, который сейчас, к слову, был прикрыт.