По окончанию учебного дня, распрощавшись с семейством Кэтингем, я, предложив ведьме прогуляться и сходить куда-нибудь, услышал в ответ печальное и расстроенное «нет». Сегодня она намеревалась как можно скорее отвезти меня домой и помочь матери в решении каких-то очень важных семейных вопросов. А мой вопрос о том, связано ли это с уличной убийцей, о которой говорили наши матери, лишь подтвердил догадки. Не сумев спокойно усидеть, та, пусть и не сразу, но поддалась, выдав мне частичку сведений.

Так, к примеру, я не узнал о посещении охотниц дома Бэтфортов, но узнал, что матери Бьянки каким-то чудесным образом удалось выйти на девочку и спасти её из цепких лап злодеев. Бьянка с каждым днём училась врать всё лучше и лучше, но до такого мастера, как я, ей ещё как до луны.

С ужасом припомнив той, как её мать обошлась с ребёнком в первый раз, с настоящим облегчением вздохнул. «Эта информация государственной важности, Глауд», — заявила ведьма, взяв с меня слово никому не говорить о том, что её семья взялась защищать одного из самых важных свидетелей. Я был рад такому, пусть и временному, отношению Бэтфортов к Хоме.

Шум за окном и чьи-то истошные крики отвлекли нас с Брун от обсуждений вчерашнего чудо вечера. На эшафоте, разместившемся прямо посередине торгового острова, все в крови на коленях стояли шестеро пленников, пять рабынь и одна женщина. Последнюю я хорошо знал. Это была пекарша, жившая вниз по нашей улице. Хорошая и трудолюбивая женщина, у которой моя семья вот уже семь лет подряд покупала свежий хлеб.

— Что здесь происходит, Бьянка? — Уже зная ответ, велев остановить экипаж, я выскочил из кареты, присоединившись к молчаливой толпе. Если исходить из исторических фильмов и прочей белиберды из моего мира, казни в основе своей сопровождались криками и осуждением деяний приговорённых, а тут… Лишь редкие возгласы со стороны знатных жителей города с укором ложились на окровавленные спины подсудимых. Их били плетью. Долго, сильно. Так, что в некоторых местах на их измученных спинах можно было отчётливо различить белизну рёбер.

— Все вы знаете, что этой ночью группа рабов, ожидавших отправки на рудники, сбежала из города, надругавшись и раздев наших храбрых стражниц, денно и нощно блюдущих закон на ваших грязных, заплывших мочой и дерьмом улицах!

«Блюдут они, как же. А вот с улицами и правда требовалось решить вопрос: дождь прекратился, и их смрад вновь напомнил о себе».

— Эти грязные, недостойные сострадания куски мяса опозорили доблестные имена наших защитников, спасителей, хранителей города. Бургомистр Тэтэнкофа не может стоять в стороне, когда на его улицах хозяйствуют варвары при поддержке «сострадальцев, не понимающих истинную опасность, исходящую от тех, кого они с жалостью называют своими слугами». Эта женщина не раз была замечена в обществе рабов. По ночам множество раз та подкармливала их. Вместо того чтобы раздать хлеб нуждающимся семьям Тэтэнкофа, она кормила рабов, тех, кто веками в бесконечных налётах убивает наших братьев и сестёр на Востоке!