— Не совсем, — поправил я, откинувшись на стуле. — Меня пытались убить. Мотив у барона был. К пыткам не успели перейти лишь потому, что я был против. Самозащита в чистом виде.

— Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Ты уничтожил род. Убил барона империи.

— Точнее будет сказать — просто отстаивал свою честь и освободил страну от преступника со связями в верхах. Ты не находишь, что Чернов давно просился в кремацию?

Курочкин застыл. Несколько секунд молчал. Потом рывком поднялся и начал шагать по комнате.

— Ты не понимаешь, что сделал. После такого тебя нельзя даже осудить публично — ты стал проклятой головной болью, опасным прецедентом. Все думают, что барон Морозов — ублюдок, выродок, пьющий, нищий… а ты — раз! — и выносишь Чернова с гвардией, как перезрелую тыкву.

Он остановился, навис надо мной:

— Ты рушишь равновесие, парень. Все эти роды, интриги, союзники, сдержки, шантаж — всё держится на балансе. И тут — ты. Сраный, чертовски неудобный Морозов.

— Значит, надо срочно найти способ меня прибрать, да? — я посмотрел ему в глаза. — А ведь вы бы с радостью списали всё на «безумие», «травму», «родовое проклятие». Но, увы, я в полном уме. И у меня, знаете ли, есть принципы.

— Принципы? — Курочкин рассмеялся. — Ты взорвал родовое поместье Черновых! Это тянет на диверсию, терроризм, превышение магического потенциала… хочешь, я ещё что-нибудь добавлю к списку?

— Добавляй, — пожал я плечами. — Только знай: ты не первый, кто думает, что сможет меня удержать. И не забывай, ты говоришь на камеру…

— Ерунда! — взмахнул рукой следователь. — Лишнее вырежем.

Я слегка наклонился вперёд, стукнув наручниками по столу.

— Если кто-то задумает новый крестовый поход против Морозова — пусть сначала спросит себя: а выдержит ли он этот путь? Не окажется ли и его род на пепелище?

Тишина. В камере щёлкнула лампа. Плюм где-то в другом конце комнаты тихонько фыркнул.

Курочкин выдохнул сквозь зубы, зло смотря на меня, как будто я лично испортил ему карьеру, субботу, обед и настроение. Он снова сел, сжал пальцы на висках и скрипнул зубами:

— С тобой невозможно работать, Морозов. Ни капли раскаяния, ни одного слова на протокол. А у нас, между прочим, уголовное дело, убийство с особой жестокостью, магическое разрушение. — Он встал резко, стул с визгом отъехал назад. — Всё. Уведите его обратно в камеру. Пусть гниёт и думает, что сам себе яму выкопал.

— Мне полагается телефонный звонок, — напомнил я, не спеша вставать. — Закон ведь ещё не отменили?

Курочкин злобно оскалился, будто я попросил рояль и ванну с шампанским.