Шио, памятуя, что старый Канэсаки — отец его жены, а значит, второй отец ему самому, не желал крови. Он выехал перед строем на золотой колеснице, запряжённой двумя белыми конями, и возвысил голос так, что его слышали все от первых рядов до последних обозов. Он не стал угрожать и не обещал наград. Он говорил о Небесном порядке, о том, что мятеж против законного императора есть грех, который не смыть даже кровью. Он напомнил, что род Канэсаки клялся в верности династии Тай, и что клятва эта скреплена жертвоприношениями предкам. Он сказал, что каждый, кто сложит оружие в этот миг, будет прощён, ибо милосердие — высшая добродетель правителя.

Голос Шио разносился над долиной, и случилось чудо: мятежники, вдохновлённые речью повелителя, опустили оружие. Первыми побросали оружие вассалы дома Канэсаки. За ними последовали младшие сыновья клана, не желавшие умирать за амбиции старого господина. Одни лишь островитяне не вняли увещеванием, поскольку в силу своей дикости не понимали языка Срединной империи. Старый Канэсаки, видя, как его армия тает, приказал пиратам атаковать. Когда они бросились вперёд, имперские лучники встретили их тучей стрел. Пираты рубились отчаянно, но их было слишком мало, а дисциплина отсутствовала вовсе. Вскоре все было кончено: островитяне лежали грудами на берегу, их кровь окрасила воды трех рек в багровый цвет. Сам старый Канэсаки, раненный в плечо стрелой, был схвачен и приведён в шатёр императора.

Шио, как и обещал, не казнил мятежника. Он долго смотрел на седого воина, чья гордость стоила жизни сотням людей, и сказал, что оставляет ему жизнь из уважения к древности рода. Но отныне господин Канэсаки отправляется в ссылку в провинцию Рюккай. Имущество рода Канэсаки было конфисковано в казну, а сама Цуруми перешла под прямое управление имперского наместника.

Тем временем во дворец дошли вести о мятеже, но в искажённом и нелепом виде. У госпожи Анки оставалась всего одна служанка, та самая, что некогда приносила ей волосы из покоев Манаи. Девушка эта, не обученная различать правду и ложь, отправилась в город за травами для успокоения госпожи и там, в толпе у ворот, наслушалась разноголосых сплетен. Одни кричали, что род Канэсаки истреблён под корень, другие — что старого господина четвертовали на площади, третьи — что император велел отрубить головы всем мужчинам этого рода. Служанка, не имея ни ума, чтобы отсеять зёрна от плевел, ни смелости переспросить у более сведущих людей, в страхе побежала обратно во дворец и выложила госпоже всё, что слышала, присовокупив к тому множество собственных домыслов.